Оппозиция "живой-мертвый" в фольклоре и народной культуре славян

Среди ряда семантических оппозиций, с помощью которых в народной культуре описываются и оцениваются все важнейшие по­нятия и конкретные реалии окружающего мира (правый-левый, верхний-нижний, светлый-темный, сухой-мокрый, прямой-кри­вой, быстрый-медленный, новый-старый, молодой-старый, пер­вый-последний и т.п.), особую роль играют базовые концепты куль­туры, соотносимые с основными антропологическими категория­ми бытия: счастье-несчастье, здоровье-болезнь, рождение-смерть, жизнь-смерть.

Выделенность признаков «живой» или «мертвый» в народной куль­туре определяется не только их связью с основными концептуаль­ными категориями человеческого сознания (такими, как начало-конец, человек-нечеловек, душа-тело, свой-чужой, этот свет-«тот свет»), но и тем, что между членами оппозиции живой-мертвый существуют гораздо более сложные и противоречивые внут­ренние связи, чем во многих других случаях; так, например, дос­таточно однозначно оцениваются как контрастные и противопос­тавленные пространственные оппозиции типа: передний-задний, правый-левый, первый-последний, верхний-нижний, восток-запад и ряд других. Сближение крайних полюсов семантической оппози­ции живой-мертвый, нечеткость и размытость границ между этими противопоставленными признаками проявляется в мифоритуальной и фольклорной традиции на самых разных уровнях и в самых разных культурных кодах.

Поскольку, по народным воззрениям, жизненный цикл человека не завершается с его смертью, термин душа может относиться как к умершему, так и к живому (ср.: «ни живой души в доме» и «помин по усопшим душам»). Соответственно, в народных мифологических представлениях смерть определяется как «вечная жизнь» или «вечный сон», либо об умершем человеке говорят: «Приказал долго жить». В сербских надгробных надписях фигурируют форму­лы типа: «Он переселился из временной жизни в вечную». Согласно русским поговоркам: «Родится человек - на смерть, а умирает - на вечный живот». Такое же сближение противопоставленных призна­ков и понятий можно наблюдать в поговорке: «Промеж жизни и смерти и блошка не проскочет» или в загадке о яйце: «Живое родит мертвое, а мертвое родит живое». Именно яйцо как наиболее загадочный предмет «неживой» природы, содержащий в себе зародыш новой жизни, чаще всего выступает в фольклорных и мифологичес­ких мотивах для обозначения то жизни, то смерти. Ср. сказочный мотив спрятанной в яйце «смерти» Кощея Бессмертного. В болгарских и сербских загадках образ наседки, высиживающей яйца, ос­нован на метафоре ожидания такого чудесного события, когда «мер­твые» предметы (высиживаемые наседкой яйца) станут живыми существами (цыплятами): «Седи каня, да се кланя, чека мъртви да живею» [Сидит некто, сидит и кланяется, все ждет, когда мертвые станут живыми] или «Седи чаjна на чаjноме граду, чека мртвих с оног света» [Сидит некто на ограде, ждет прихода мертвых с того света]. Вместе с тем, естественно стремление развести эти члены оп­позиции жизнь-смерть, что проявляется во многих восточно­славянских фразеологических выражениях. Например, «Мертвый живому не товарищ», «Хто вмер - то в ями, а хто живий - то з нами», «Живой из мертвого не родится», «Смерть живота не лю­бит» и т.п. Сам образ смерти и умершего человека может характеризоваться признаками с прямо противоположным значением. Характерно, что в народной терминологии смертного состояния часто используются глаголы движения: ушел, отошел, покинул, выходит в путь, переселя­ется] а в загадках о смерти встречается мотив «бега» и «погони» - «Кто бежит и кто гонится, два борца борются?» Но наряду с этим, отмеченным для мертвого человека признаком, в народной фразео­логии и паремиологии является признак отсутствия движения: ср-выражения, относящиеся к покойнику, - ноги протянул, ручки сло­жил, глазки встали или поговорки типа: «С руками, с ногами, а c лавки не слезет». В фольклорных похоронных плачах оппозиций движение-неподвижность выступает как принципиально важная для разделения принадлежности человека либо к миру живых, либо к миру мертвых. (…) Согласно мотивам похорон­ных плачей, наиболее заметным (наблюдаемым со стороны живых людей) признаком смерти является отсутствие движения и дыхания: дышал - стал бездыханным, был зрячим - стал сле­пым, мог говорить - стал безмолвным, был подвиж­ным - стал неподвижным. Кроме того, сближение контрастных значений (по отношению к семантической паре противопоставлений жизнь-смерть) можно на­блюдать в текстовых проявлениях оппозиции сухой-мокрый. С од­ной стороны, широко известны сравнения умершего с сухим де­ревом: например, в русской загадке о покойнике «Сухо дерево ве­зут» или в белорусском проклятье, содержащем пожелание смерти: «Лезь ты на сухi лес!». С другой стороны, мотивы «воды» и «мок­рого» часто употребляются в значении смерти, ср. белорусские проклятья: «Вада тебя забери!» или «Каб цябе намачыло да не вы­сушило!» Соответственно, в паре признаков жи­вой-мертвый свойством «живого» и «здорового» выступает то сы­рой, влажный, зеленый (по сравнению с сухим, увядшим растени­ем), то сухой (по сравнению с мокрым, заболоченным, топким зем­ным участком). Ср., например, широко распространенный у сла­вян запрет погонять скот сухой веткой с увядшей листвой: «Трэба бита овец сирим зеленим прутом, не мож - сухим, голим, бо може всохнуть вiвцi»; «Тулько зеленим, iз листьом, шчоб было тушне ягня, а уд сухого - буде худе». Положительная магия в этом случае зиждется на контакте со свежим, зеленым, живым, густым, а негативная - на признаках сухой, голый, Увядший, мертвый. Достаточно прозрачной оказывается подобная символика в гаданиях по зелени, где признаки «свежий»-«увядший» соотносятся с прогнозом «жизни»-«смерти» для гадающего. Вместе с тем, земная твердь (сухая почва)- это мир обитания человека, а водная стихия - вход в подземный мир. Такие «плавающие» (и прямо противоположные) смыслы отмечаются в оппозиции сухой-мокрый, реализуемой в текстах, обозначающих жизнь-смерть. Нечто подобное происходит с оппозицией верх-низ: с одной стороны, смерть обозначается как «уход вниз» (ср. рус. пермск. выражение уйти книзу 'умереть' или укр. пойти до чорноi  землi), а с другой - как «движение вверх» (ср. рус. арханг. на гору собирается 'об умирающем или отправиться на горку 'умереть', а также белорусские проклятья «Каб цябе панясло наверх дзерава», «Каб ты пайшоу да тары з дымам»).

В специальной литературе уже многократно отмечалась значи­тельная степень табуированности лексики, связанной со смертью, т.е. для народного сознания характерно стремление избегать прямо­го называния всего, что так или иначе связано с областью смерти. Однако в семантической оппозиции жизнь-смерть именно второй элемент оказывается со всей очевидностью более значимым и экс­плицированным во многих культурных текстах. На это обратили внимание Вяч. Вс. Иванов и В.Н. Топоров. Характеризуя оппози­цию жизнь-смерть, они писали: «<В ней> происходит перенос центра тяжести на второй член противопоставления, что проявля­ется в большем разнообразии его воплощений и в большей актуа­лизации их». Это может быть подтверждено фактом чрезвычайно активного использования определений мертвый, смертный, навский в славян­ской народной терминологии календарных дат и праздников, тогда как признак живой в этой системе названий практически полнос­тью отсутствует. Ср. полес. Мертва неделя. Мертвый день. Трийца мэрлых, Мэтрвых Великодне, Навський четверг', серб. Мртвен дан, болг. Смъртна събота, Мъртав. Великден, Стари мъртеи; (…) и др. Вместе с тем, хотелось бы отме­тить редкий случай противопоставления живой-мертвый в бело­русских названиях двух соседних дней (понедельника и вторника Фоминой недели): «Всякие овощные высадки лучше всего сажать у живую Радыницу, каковым днем считается понедельник Фоминой недели, и воздерживаться от посадки их у мертвую Радыницу».

Значительно богаче и многообразнее разработана символика смерти (по сравнению с символикой жизни) в народных снотолко­ваниях. В приложении к монографии польской исследовательнииы Ст. Небжеговской «Польский народный сонник» содержится Словарь символов снотолкований, который включает всего около 700 знаков (образов сновидений); из них почти 300 символизируют 'смерть' или ее приближение (тяжелая болезнь). А для обозначения понятий 'жизни', или 'живого', используется всего 11 знаков (обра­зов сновидений), причем почти все они не являются специфичес­кими, характеризующими только понятие жизни. Лишь один знак из этого списка (восходящее солнце) устойчиво ассоциируется с 'долгой жизнью', остальные мотивы и образы (напр.: рыба, камень, хлеб, злаки, пчелы, зелень, цветы, подниматься в гору, строить дом и т.п.) оказываются достаточно многозначными, т.е. могут обозна­чать самые разные прогностические события. Интересно, что для негативных или позитивных толкований образов сна решающими часто оказываются не столько сами предметы и реалии, сколько их признаки. Так, для обозначения болезни и смерти решающими являются следующие признаки: грязный, темный, серый, белый, черный, старый, новый, сухой, мокрый, худой, голый, мертвый, слад­кий, цветущий, увядший, свадебный, поломанный, провалившийся, зем­ляной, кладбищенский, церковный, полотняный и ряд других.

Что касается признака живой, то более определенно и наглядно он проявляется в народной терминологии, обозначающей предметы и субстанции ритуально-магической сферы. В частности, термин живой довольно часто встречается при обозначении каких-либо ри­туально значимых предметов, однако здесь он не противопоставля­ется признаку мертвый, а имеет в каждом конкретном случае какие-то дополнительные (кроме значения живой) смысловые оттенки. Например, по сербским поверьям, в жертву духам следует прино­сить 'живое мясо' (живо месо), т.е. сырое, не прошедшее кулинар­ной обработки; на месте, где лежал покойник, после выноса гроба разбивали «живое яйцо», т. е. невареное. В этих контекстах актуализируется оппозиция сырой-вареный как одна из характеристик, имеющих отношение к категориям «жизнь» и «смерть». На живую нитку принято было шить одежду для умершего; в этом устойчивом выражении проявляется такая семантическая оппозиция, как непрочная (неокончательная)-прочная, вечная Широко распространены у всех славян представления об особых очистительных и магических свойствах «живого» огня, т.е. полученого способом трения (ср. варианты его названий: рус. живой огонь; Карпат, жива ватра: (…) Живой и новый (в значении - 'ритуально чистый') здесь противопоставлены старому и нечистому. Белорусы приравнивали к живому и чистому также огонь от молнии и старались сохранить его для лечебных целей. Но и другие свойства пламени (красный цвет, тепло, движение) осмысляются в мифопоэтической символике как нечто живое, противопоставлен­ное мертвому. Ср. рус. выражение разживлять огонь 'разводить', 'раздувать затухшие угли'. На Русском Севере (в говорах населения, проживающего по р. Вашке) глагол 'запушиться' означает 'уме­реть'.

Особое место в этом ряду занимает оппозиция «живая вода-мертвая вода». В сказочных мотивах та и другая используется в качестве оживляющей (при действиях с умершим). По наблюдени­ям фольклористов, «мертвая вода», как правило, используется ска­зочными героями для того, чтобы разрубленное тело человека стало целым, и такая вода определяется в сказочных сюжетах как «целющая» (т.е. исцеляющая); ср. пример из русской сказки: «Тут Иван солдатский сын вынул из седла два пузырька с водою целющею и живущею; взбрызнул брата целющей водою - плоть-мясо срастает­ся; взбрызнул живущею водою - царевич встал и говорит: "Ах, как же я долго спал!"». «На основании ска­зочных текстов, - как об этом пишут Вяч. Вс. Иванов и В.Н. Топо­ров, - можно с достоверностью заключить, что одна вода, мертвая, или целющая, применяется, во-первых, по отношению к мертвому и, во-вторых, для возвращения его телу целости, тогда как другая вода, живая, или живущая, применяется к мертвецу, чье тело уже стало целым, для превращения его в живого человека». Если я не ошибаюсь, нет ни одного фольклор­ного свидетельства, чтобы с помощью «мертвой воды» можно было бы умертвить сказочного противника, хотя при использовании так называемой «мертвой», или «слабой», воды можно его ослабить, сделать немощным. Такой парадокс, что и «мертвая» и «живая» вода наделяются исцеляющими и оживляющими способностями, характерен для сюжетов волшебных сказок. Что же касается ритуально-магической практики, то «мертвой» обычно называлась, во-первых, такая вода, которая осталась в доме в момент смерти родственника (ср. болг. мъртвешка вода) и кото­рую спешили вылить изо всех сосудов, чтобы никто из живых ее не отпил; во-вторых, вода, которой обмывали покойника и которая считалась чрезвычайно опасной для людей (ее следовало выливать в глухие места, где не ступает нога человека и домашнего скота); в третьих, как мертвая определялась природная стоячая вода (ср.: пол. martwica 'неподвижная, стоячая вода'), соответственно, «живой» считалась проточная - текущая, чистая, прозрачная вода. В севернорусских гаданиях подвижная, играющая бликами вода на­зывалась живая вода и предвещала жизнь, а неподвижная и не дающая световой игры - мертвая вода, которая сулила гадавшему смерть. В народной топонимии такое свой­ство ключей и источников, как подвижность проточной воды, теку­щей, «живой», чистой и т.п. служило основанием для причисления гидрообъектов к категории «святых» локусов, поскольку само дви­жение служит, по народным представлениям, приметой жизни в противоположность неподвижности как характерному признаку смерти. Таким образом, в качестве наиболее типичных оппозиций, конк­ретизирующих смысловое поле категорий «живой» и «мертвый», выступают следующие признаки: белый-черный, светлый-темный, сухой-мокрый, сырой-сухой, чистый-нечистый, новый-старый, сырой-вареный, свежий-увядший, прозрачный-мутный, стоячий-подвижный и т.п. Еще более сложными и противоречивыми оказываются связи между категориями «живой» и «мертвый» в применении к человеку. По общераспространенным представлениям, принципиальным от­личием живого от мертвого является наличие или отсутствие в чело­веке души. Понимание смерти как акта отделения души от тела проявляется во многих народных выражениях типа: рус. отдать душу, испустить дух', белор. душа выходит', серб, издахнути душу, раздвоjити се са душом, испадне душа', болг. бране душа и т.п. Однако при всей определенности этого противопоставления (т.е. наличия или отсутствия души в теле чело­века) отличие живого человека от мертвого в народных верованиях выглядит не столь однозначно и ясно. Имеются в виду, прежде всего, широко представленные во всех славянских традициях поверья об оживших мертвецах (упырях), которые якобы способны «ходить» после смерти: они навещают своих близких родственников или соседей, пьют кровь людей, пытаются увести за собой своих избран­ников, по которым тоскуют в загробном мире. Насколько зыбкой представляется граница между умершим и живым, хорошо видно на Римере южнославянских рассказов о вампире. Считалось, что если покойник начинал «ходить» сразу после похорон, то он появлялся в виде тени или привидения (болгары называли такого духа млад вампир или неукрепналият вампир, т.е. 'не окрепший'). В том слу­чае, если людям не удавалось его выследить и обезвредить, на вто­ром этапе своих «хождений» (в течение сорока дней после смерти) он принимал вид раздутого мешка, наполненного кровью, а через год восстанавливался уже и его скелет (вампирът ев вкостява), так что покойник становился полностью похожим на человека. Он мог заново жениться, иметь детей, заниматься ремеслом или торговлей. По сербским верованиям, вампир может жить в своей второй жизни до ста и более лет; рассказывали, что он живет до тех пор, пока его не распознают и не убьют особые «знающие» люди. Причиной «оживления» покойника считался факт вселения в труп души самого умершего, либо чьей-то бесприютно блуждаю­щей в земном пространстве чужой души, либо злого духа, черта. Согласно поверьям населения Боснии и Герцеговины, умершие грешники - чьи души не могут перейти на «тот свет», и те, кого не принимает земля, - имеют обыкновение возвращаться на место своего захоронения и стараются войти в погребенное тело, в ре­зультате чего оно поднимается из гроба и начинает «ходить». При другом способе «оживления» покойник старается напи­таться кровью живых людей, которая - по народным представлени­ям - и есть средоточие жизненной силы, или обиталище души. Так, сказочный герой Михаил Потык воскрешает свою умершую жену тем, что мажет ее кровью убитой змеи. Наконец, третьей причиной «хождений» умершего могло быть его прижизненное двоедушие, т.е. живой человек яко­бы имел две души, а в момент смерти одна из них покинула тело, тогда как другая осталась на месте и вынуждает покойника появ­ляться среди живых. По карпатским верованиям, после смерти двоедушника его вторая душа не умирает, поэтому половина тела умерше­го человека остается живой, а вторая - мертвой; и соответственно, одна половина лица румяная, а другая - синяя. Постепенно от выпитой у живых людей крови вторая (нечистая) душа двоедушника накапливает жизненную силу, и он материализуется. При всех этих, отмеченных выше, особенностях смешения при­знаков живой-мертвый в народной культуре, безусловно, осознавалась потусторонняя, нечеловеческая природа «оживших» умерших, несмотря на присущие им внешние свойства обычного живого че­ловека; поэтому, осознавая исходящую от них опасность и вредо­носность, люди стремились их распознать и «убить», сжечь, обез­вредить. А после этого магического акта «ходячие» покойники вто­рично уже как будто не воскресали.

Если рассмотренная группа мифологических персонажей может быть классифицирована как мертвые в роли живых, то осо­бенно интересны для избранной темы народные представления о группе реальных людей, определяемых как живые в роли умер­ших. В качестве примера приведем славянские поверья о женщи­нах или девушках, ставших избранницами мифического змея-лю­бовника. В болгарских суеверных рассказах их называли змейнича-вите, змеевитата девойка и характеризовали как людей странного поведения: неразговорчивых, нелюдимых, замкнутых, сторонящих­ся многолюдных собраний и увеселений. Считалось, что такие жен­щины выглядят бледными, небрежными в одежде, неумытыми, не­причесанными, безучастными ко всему происходящему. В Пиринском крае их называли «живая умершая» (жива умряла). Во время грозы - именно тогда, когда их посещал змей, - такие женщины якобы спали непробудным, мертвым сном. В народе верили, что змей-любовник запрещал своей избраннице участвовать в празднич­ных хороводах, посещать молодежные посиделки и супрядки, хо­дить за водой, ткать и прясть, вить обрядовые венки, носить на одежде «китки» (цветочные букетики-обереги), расчесываться, вы­ходить замуж и т.п. Односельчане узнавали избранниц змея по тому, что они слишком молчаливы, неразговорчивы, либо, наоборот, по­стоянно разговаривают сами с собой, тоскуют, чахнут, часто плачут, отказываются выходить замуж. В случае смерти таких девушек - избранниц змея - люди говорили, что это змей забрал их к себе. Таким образом, в южнославянских поверьях о «живых умерших» отражаются мифологические представления о том, что из-за кон­тактов с потусторонними существами люди постепенно утрачивали признаки живого существа (вели малоподвижный образ жизни, не разговаривали с близкими, не общались со сверстниками, не выполняли привычных обрядовых и социальных функций и т.п.). По видимому, душу девушки-избранницы змей похищал задолго до ее взросления; об этом свидетельствуют болгарские поверья о змее, который может полюбить девочку, родившуюся в один с ним день либо такую из девушек, чей взгляд встретился со взглядом змея. По данным южнославянской мифологии, рождение в одно и тоже время порождает зависимость между душами двух людей-однодневников; соответственно, показательны народные представления о том что взглядом можно отобрать у человека часть его здоровья, удачи души. Отмеченный выше показатель наличия или отсутствия в челове­ке души (как признак «живого» или «мертвого») оказывается акту­альным и при определении живой и мертвой воды, а также «живых» и безжизненных растений; ср. польское свидетельство: «Стоячая вода - это как бы вода без души, тогда как плыву­щая - это и есть живая вода». Второй интересный пример, зафиксированный польским этно­графом К. Мошиньским, касается растений: в ответ на вопрос соби­рателя о том, где размещается в человеке его душа, житель Закопаного неожиданно сказал: «И овес, и пшеница, и все яровые тоже имеют душу. Из пустой шелухи ведь ничего т вырастет, а только из души. Когда растение увядает, то в нем уже нет души. - А когда скосят колосья и соберут зерно? - Ну, так ведь в этом зерне и есть душа». Интересно, что такие свойства дрожжевого теста, как способ­ность «расти» (подходить), служили основой для определения его как «живого» теста. А в болгарских наименованиях только что выпеченного теплого хлеба - называемого в р-не Михайловграда душа, душичка - отразились народные представления о том, что неостыв­ший хлеб из кислого теста имеет душу, поэтому к нему нельзя при­касаться, пока он не остынет и «пока душа не уйдет обратно в поле».

Таким образом, в народной мифологии одушевлялись, преж­де всего, те предметы (вещества и субстанции), которые были спо­собны двигаться, шевелиться, расти, светиться огнем, сохранять тепло и т.п., либо такие предметы, в которые вселялись духи. Например колесо, самостоятельно катящееся по дороге, - это устойчивый облик ведьмы-оборотня, принявшей вид предмета.

условность границы между живыми и мертвыми людьми связа­на с тем, что в народных представлениях исключительно сильна память о том, что мертвые родственники когда-то были живыми и что между населяющими этот свет и «тот свет» постоянно сохра­няются ритуальные контакты. Эта идея об уравнивании судьбы жи­вых и мертвых часто проявляется как в надгробных надписях, так и в заговорных формулах. Ср. сербский магический приговор, при­званный обезвредить «ходячего» покойника: «Мои умершие! Да простит вас Бог! И вы были, как мы, и мы будем, как вы. Не являйтесь к нам, потому что мы сами к вам придем». Соответственно, сходство некоторых обрядов похоронного и родильного цикла тоже подтвер­ждает факт сближения признаков живой (новорожденный) - мерт­вый (умерший). По сербским обычаям, только что родившегося ре­бенка (равно как и только что скончавшегося человека) необходи­мо на мгновение положить на землю, так как «после смерти душа умершего уходит в землю, а после родов душа предка из земли переходит в ребенка».

Таким образом, оппозиция живой-мертвый оказывается в на­родной культуре, с одной стороны, принципиально важной, суще­ственной, наиболее противопоставленной и контрастной, а с дру­гой - граница между крайними элементами оппозиции выглядит на удивление размытой, неопределенной, зыбкой, что позволяет говорить о сближении (или даже - неразличении) понятий «жизнь» и «смерть». И это является свойством самой мифологической кар­тины мира, отражающей амбивалентные оценки, казалось бы, непримиримых, противоположных категорий культуры.

 

 

 

 

/Приводится по изданию: Виноградова Л.Н. «Оппозиция «живой-мёртвый» в фольклоре и народной культуре славян» / «Семантика традиционной культуры» // «Славянская Традиционная Культура и современный мир. Сб. материалов научной конференции. Вып.8. – М., Государственный республиканский центр русского фольклора, 2005./

 

Оставить отзыв


Защитный код
Обновить

Материалы на нашем сайте обновляются практически ежедневно. Подпишитесь и первыми узнайте обо всём самом интересном!