Второй сюжет закличек (порядка шестидесяти записей) известен на южнорусской территории (Калужская, Орловская, Курская, Тульская, Воронежская обл.). Во всех записях закличек, разрабатывающих этот сюжет, повторяются лишь два мотива: 1) обращение к «весне» и 2) вопрос «На чем пришла?».
Многообразие вариантов заклички создается за счет ответных реплик «весны», синтаксически однотипных, а также их различных комбинаций: «на сохе, на бороне», «на кобыле вороне», «на кнутику, на хомутику», «на овсяном (ржаном) снопе», «на пшеничном (ржаном, овсяном, гречишном) колосе», «на пшеничном пироге», «на жердочке, на бороздочке» и нек. др.
На хомутику,
Весна красна,
На чем пришла? — На кнутику,
На ржаном снопу,
На овсяном колоску.
Красна весна,
На чем пришла?
— На сохе, на бороне, На кривой лошадё,
[МГУ ФЭ 01:3153, Орловская обл.]
На овсяном снопу,
На гречишном колосу,
На ржаном первяслу.
[МГУ ФП 1976, т. 2, № 1, Калужская обл. Ульяновский р-н]
К этим закличкам часто присоединяются фрагменты детских песенок и стишков.
Даже неискушенному взгляду заметно, что большинство мотивов этой заклички имеет аграрный характер. Упоминаемые в ней реалии выстраиваются в своего рода «повесть хлеба» («соха», «борона», «зерно», «колос», «сноп», «пирог»), открываемую обработкой земли и завершаемую выпеканием пирога как конечного продукта выращивания злаков .
Впрочем, о земледельческой теме в обряде «закликания весны» говорят и другие данные. Обычно весну «кликали» в помещениях и постройках, имеющих отношение к хранению и переработке зерна: на гумнах, в амбарах, сараях, или влезали для этого на стога соломы, озероды, на одонки (столбы с настилом сверху, предназначенные для просушки снопов):
«На Стриченне [Сретенье. — Т. А] и постовые запуски идуть у гумно и спивают, на одёночках вэсну стричают» [ПА, Замошье Лельчицкого р-на Гомельской обл.];
«От жыто снопу на подйх. Лёзли на те снопы и спевали: „Гу, веснй, гу, красна" [ПА, Тонеж Лельчицкого р-на Гомельской обл.]. Заметим, что практика «кликать весну» на гумнах, стогах, озеродах объединяет самые разные варианты обряда и весьма удаленные друг от друга локальные традиции, в частности, южнорусскую и гомельско-брестскую.
На Смоленщине «кликанье весны» часто происходило прямо на поле: есть упоминания об обычае «выходить в поле на озимые посевы и закликать, или загужать весну» [Харьков 1956, с. 2-3].
Там же, на Смоленщине, и в южнорусских областях был весьма популярен обычай "кликать весну с пирогами". «На Благовещенье, — рассказывали в 1980-е гг., — весну гукали. Баба уже пякёт нам пироги вясну гукать. Уси по пирогу, с кажнаго дома по пирогу нясе [РАМ, Ф-2716, Кардымовский р-н].
О пшеничных пирогах, которые в этих местах специально пекли к Благовещению, когда обычно происходило «кликанье весны», и которые брали с собой на поле «закликалыцицы», упоминают многие собиратели (см.: [Добровольский 1903а, с. 474; Павлова Г. 1969, с. 105]).
Прямое указание на использование хлеба в обряде «закликания весны» встречаем и в смоленской закличке: "Благослови, мати, вясну загукати, вясну загукати, Пироги ломати" [Добровольский 1903, с. 99, Смоленский у.].
В Клинцовском р-не Брянской обл. при закликании весны женщины разводили у реки костер и бросали в воду пироги [Соколова 1979, с. 75]. И даже на северо-западе России, там, где «закликание весны» как таковое отсутствовало, в начале сезона кое-где встречали весну хлебом. В Демянском р-не Новгородской обл. женщины в день Сорока мучеников выходили за околицу с хлебом, клали земной поклон и говорили: «Вот тебе, матушка-весна, ржаного хлебца» [ИРЛИ, колл. 241, п. 1, № 29, л. 13].
Почти так же поступали в начале века и в Пензенской губ.:
1 марта, на Сорок мучеников и на Благовещение некоторые женщины на закате расстилали на проталинках свои холсты первой ткани, клали на них пироги и говорили: «Вот тебе, матушка-весна!». Приношения крестьянок оставались там на всю ночь [Н-лов 1891, с. 187].
Как мы уже говорили, на Туровщине к «кликанью весны» пекли каравай и устраивали трапезу. К празднику также специально готовили кашу и яйца: «Дождем Стричення, уже мама сварить горшык каши, испечет яйцо. Идем на ток на подок [подставка, на которую кладут снопы.— Т. А], на соломку сядем и поем, начинаем весну кликати. Розбйом того горшечка, а кашу пойемо. Ейце тоже кушаем» [ИИФЭ, оп.5, д. 404, л. 27, южная часть Минской губ.];
«Весну с хлебом встречаюць первого марта. Хлеб и яйцё беруць и вкруг двора идуць и нёшто говбряць: „Гу, весна, гу, красна", — кажуць» [ПА, Кочище Ельского р-на Го¬мельской обл.] .
Трапеза и «кликанье весны» составляли фактически единое целое: девушки усаживались или вставали на сноп или влезали на озерод, ели кашу и хлеб и «кликали весну»: «На Стрёчене дёуки весну пёли. Постають на водёнок [одонок. — Т.А.] и кашу варйли у гбршчыку, разъедали. Стоим и пёем» [ПА, Стодоличи Лельчицкого р-на Гомельской обл.]. В редких случаях вместо традиционных весенних закличек в обряде по ходу трапезы девушки выкрикивали особые формулы или приговорки, позволяющие увидеть в этой ритуальной трапезе элемент жертвоприношения. Так, в с.Велута (Лунинецкого р-на Брестской обл.) «сусрэкали вясну на Стрэчанне. У хлявё на сёне дзяукй клйчуць — наварым квасу, яиц, кйшы, сядзйм на сёне и крычым: „Васна! Васна! На табе кйшы, на табе яйцэ, хадзй к нам спавйць!“» [ПА].
Есть и некоторые другие — правда, весьма немногочисленные материалы, сопоставимые с мотивом «весна приезжает на сохе, на бороне». Например, в белорусских волочебных песнях приез¬жающей на бороне изображается Богородица: «Прачистая маць на похаце едзець, восьми конями да усе вороными, тремя слугами да усе верными» [Шейн 1873, с. 367]. Образ «женщины, едущей на бороне», известен в разных восточнославянских обрядах: календарных (катание на бороне молодоженов на масленицу), семейных (катание повитухи на бороне) и окказиональных (катание на бороне женщины перед запашкой или севом [Виноградов 1918, с. 12]). Все это дает основание трактовать интересующий нас мотив весенних закличек в контексте аграрно-земледельческой тематики «кликанья весны» и усматривать в нем рефлекс продуцирующей магии, столь характерной для периода ранней весны.
Более чем в половине записей этого сюжета упоминается о том, что «весна» приходит, приезжает «на кобыле вороне» или «на сивой кобыле». Этот мотив вызывает ассоциации с мифологическими и фольклорными персонажами (божествами, святыми, героями), которые ездят или приезжают верхом (таковы, в частности, св. Юрий/Егорий, Коляда или Авсень как персонажи восточнославянских календарных песен и ритуалов). Вместе с тем, в отличие от них «весна» приезжает не верхом: в поэтическом контексте заклички конь (точнее — «кобыла») упоминается в связи с «сохой, бороной», а также «кнутиком» и «хомутиком» (как атрибутами тягловой лошади). Такая деталь еще раз акцентирует аграрно-земледельческий характер наступающего сезона и связь «весны» с деятельностью культурного порядка (пахотой и боронованием).
В закличках, о которых идет речь, есть и мотивы, которые на первый взгляд противоречат общему пафосу «закликания весны» и производят впечатление чего-то случайного и даже нелепого. Речь идет о мотивах «на кривом веретене», «на кривой лошади», «на кривой кочерге»:
Весна-красна, Висна, висна,
На чем пришла? На щем шла?
— На сохе, на бороне, — На солнышке,
На кривом веретене. На баронушке,
[МГУ ФП 1977, т. 12, № 396, На кривой лошаденушке.
Кузьминичи Куйбышевско- [ПА, Остапово Железногорского р-на Калужской обл.] ского р-на Курской обл.]
В таких «несуразицах» иногда видят результат порчи традиционных текстов и их позднейшие искажения. Однако объяснить подобным образом эти мотивы не представляется возможным, поскольку, во-первых, они не единичны (у нас имеется более пятнадцати таких текстов), а, во-вторых, весенние заклички в целом хорошо сохранились и практически не содержат необъяснимых заимствований .
Появление мотивов «кривизны» в закличках станет понятнее, если вспомнить, что «закликание весны» — обряд порубежный, отделяющий зимний сезон от весенне-летнего. Естественно, что в нем есть не только мотивы, отражающие возрождение и активизацию всех сторон природной, социальной и культурной деятельности, но также и другие, воплощающие предшествующее весне состояние мира — состояние дисгармонии. Как известно, в восточнославянском календаре (и специально — в календаре русско-украинско-белорусского пограничья и смоленского региона, где мотивы «на кривом веретене», «на кривой лошади» в большинстве своем и известны) есть «кривые» недели и дни . Так называются здесь основные переходные периоды календарного года: две недели святок, неделя после Пасхи, троицкая и масленичная или отдельные дни на этих неделях (например, Кривой четверг), когда соблюдается немало бытовых и хозяйственных запретов, невыполнение которых грозит прежде всего уродливым потомством (у человека и скота), а также множеством иных неприятностей и несчастий (см.: [Добровольский 1914, s. ѵ. кривой]). Возможно, что хрононимы типа кривая неделя могли каким-то образом повлиять на весенние заклички. Обратим внимание и на то, что в большинстве случаев эпитет «кривой» относится к «веретену», вместе с которым в заклички также входит тема предшествующего календарного цикла (веретено — атрибут прядения как типично зимнего занятия;
Впрочем, существует вероятность и несколько иного толкования этого мотива. Словосочетание «кривое веретено» хорошо известно в русской диалектной речи, а также встречается в некоторых ритуальных и фольклорных контекстах. Чаще других оно фиксируется в составе вербальных формул, которые произносили жницы при кувыркании по полю во время дожинок: «Овсяная жнивка, подай мою силу на перья, на мелье, на кривое веретено» [Терновская 1979, с. 116, Костромская губ.].
«Кривое веретено» в этом случае обозначает не предмет, а так же, как и в закличках, вид деятельности (прядение). Кроме того, «кривое веретено» упоминается в дожинальных приговорах в ряду некоторых других послежатвенных работ (молотьба, щипание перьев), совершаемых в осеннее и зимнее время. Иначе говоря, и при таком подходе оказывается, что «кривое веретено» весенних закличек маркирует определенный вид домашних работ и осенне-зимний период календаря.
