Стандартизация есть один из ключевых признаков эпохи Модерна. Абсолютистское государство и промышленный переворот в Западной Европе буквально за одно столетие реализовали программу сведения жизненного мира человека к измеренному, упорядоченному и классифицированному паноптикуму.
Всё разнообразие «локтей» и «пядей», «львовских камней» (каждый по «10 безменов») и «пинт» было вытеснено строгими десятичными системами «метров» и «граммов», в основе которых лежали произвольные, но стандартные образцы.
Стандартизируются и люди: за ними закрепляются фамилии, адреса, а позже и всевозможные идентификационные номера. Каждому гражданину отныне полагается иметь стандартный набор знаний, навыков и даже иммунных ответов на болезни. Этот процесс не обошёл стороной и «дом бытия», в котором испокон веков жил человек, — его язык.
Традиционные общества произрастали из своей родной почвы множеством наречий. Строго говоря, Древность знала крайне мало «упорядоченных» литературных языков. Люди разговаривали так, как было принято в их местности, перенимая язык у своего рода и общины без специального научения, естественным образом. Наречия, диалекты, нередко плавно перетекали друг в друга, как природные зоны, которые не сменяются в пространстве резко, в один миг. Такое состояние языка принято называть диалектным континуумом.
Древние славяне или тюрки, вопреки расхожему представлению, не были монолитной общностью с единым языком. Каждое племя общалось внутри себя и с Богами немного иначе, чем его соседи: с другим произношением, ударениями, интонацией или расстановкой звуков. При этом племена, в большинстве своем, не были изолированными друг от друга, и могли воспроизводить наречие соседнего народа или племени. Так диалекты влияли друг на друга, сливались в определённых разговорных ситуациях (например, во время торга или мирных переговоров), чтобы затем вновь разойтись параллельными потоками.
Поэтому, если «народы — это мысли Бога» (Гердер), то каждая из них была продумана во множестве диалектных вариантов.
Антропологи и лингвисты давно обратили внимание на колоссальное упрощение и своего рода «языковую централизацию», которые прокатились по Европе за XVIII и ХІХ века.
Антрополог Джеймс С. Скотт называет введение единого официального языка одним из самых
«могущественных средств государственных упрощений, являющимся предпосылкой многих других упрощений»[1],
а историк Юджин Вебер предлагает рассматривать этот процесс как элемент
«внутренней колонизации», при которой модерное государство «лингвистического подчинения и культурного объединения» различных этнических групп, составляющих его население[2]
Национальные литературные языки, которые в это время разрабатываются и, при наличии административных средств, внедряются на практике, представляют из себя очередной стандарт, множество отобранных и кодифицированных речевых норм. Нередко они основывались на каком-либо из диалектов — например, как известно, в основе украинского литературного языка лежит среднеподнепровский (черкасско-полтавский) говор.
Массовые государственные школы — ещё один неизбежный элемент Модерна — обеспечивают поддержку и внедрение этих официальных («литературных») языков. Именно школьный учитель выступил в роли стража «языковой нормы», пресекая «несанкционированные» элементы речи, в частности — местные диалекты. Общенациональное сознание выковывается благодаря переселению в новый «дом», принадлежащий государству и управляемый им.
Централизация языка оказывается параллельна культурной глобализации и гомогенизации, конструированию некоего целого «человечества». Чем ближе к нашему времени, тем больше предпочтения отдаётся «культурно доминирующему» языку, в роли которого в начале ХХІ века оказался упрощённый английский. Впрочем, не следует забывать и о попытках создать искусственный общечеловеческий язык — например, эсперанто, или мedžuslovjansky jezyk, который, конечно, не тождественен праславянским говорам. Впрочем, подобный процесс может показаться схожим со стремлением к Единому, к некоему Первопринципу, однако на практике, скорее, централизация языка является механической противоположностью Единого: в попытке создать «общечеловеческое» языковые активисты тасуют и комбинируют элементы разных языков в почти произвольном порядке. Единственный возможный результат этого — голем, да ещё и на глиняных ногах.
Вместе с тем, давно отмечена изоморфность диалектов и этнокультурного своеобразия. Долина реки, склон горного хребта, опушка великого леса устанавливали не только особые отношения между множеством живых организмов и духов, но также зачастую взращивали особый говор и обряд. Мозаика традиционных культур, переливающаяся многоголосием обычаев, — естественное состояние языческой духовности. Своего рода диалектный континуум был характерен и для религиозной жизни до экспансии «мировых религий». Исходя из идеи сакроцентризма, можно предположить, что то, как Священное являло себя определённому племени или народности, и находило отражение в особенностях его говора. Священное проговаривало определённый аспект бытия тем или иным наречием, что и обуславливало пресловутую полидоксальность Язычества — нормальное сосуществование внешне противоречивых мифов и обрядов. Но как могут противоречить друг другу vьlkъ, lupus и kurt?
Интересным явлением в этом плане оказывается суржик. Изначально этим словом назывался хлеб из муки разных видов зерна, но в «популярной лингвистике» так стали обозначать стиль речи, в которой смешиваются элементы разных языков (преимущественно так называют смесь украинского и русского, распространённая во многих регионах Украины, а также местах компактного проживания украинцев в РФ). В отличие от технических языков, помогающих в общении колонизатору и колонизированному (или торговцам из далёких друг от друга народов), суржик может быть родной речью человека, представлять из себя самодостаточную языковую систему, с особой фонетикой и правилами комбинирования лексики, которые сложно воспроизвести без подготовки, однако при этой неизбежно тянет за собой колониальный фон[3]. Аналогом суржика в духовной жизни в таком случае будут синкретические культы, характерные, например, для поздней Античности, а также двоеверие. Адепты «народного православия» или латиноамериканского кандомбле смотрят на мир сквозь вполне цельную картину мира, которая в своё время была соткана из элементов совершенно разных традиций, причём одна из этих традиций выступа колонизаторской.
Переходя к обсуждению использования диалектов в современном Родноверии, упомяну о случае, который произошёл со мной много лет назад на одесском радио. Будучи приглашён туда как верховода общины, занимающейся воссозданием этнических традиций, я был застигнут врасплох вопросом диктора-филолога: «Уделяете ли вы внимание возрождению народных диалектов или используете «мертвый» (sic!) литературный язык?». В тот момент, кажется, я осознал важность связи обрядовой культуры и языка.
В целом, ни для кого не секрет, что родноверы склонны придавать языку славлений и молитв особый стиль, отличный от повседневной речи. Этот стиль можно охарактеризовать как сознательную архаизацию.
Приведём два примера. Галина Лозко (волхвиня Зореслава, глава «Объединения родноверов Украины») в своём «Волховнике» публикует такой текст, ссылаясь на т.н. «Велесову книгу» (а на самом деле, конечно, самостоятельно конструируя новый обрядовый язык):
Се бо мали наказ на часи наші,
аби не хибно діяли
й Отцям почесті справляли.
Не бездіяльні персти
товкли о дерево,
а щоб руки наші
утрудились о рала наші,
а мечами здобували
вольність нашу[4].
Этот текст, представляющий из себя молитву на почин любого дела, включает некоторые «устаревшие» слова (персти, утрудитись, вольність) и не во всём соответствует нормам литературного украинского языка («се бо...»). Подобным образом дело обстоит со славлениями, помещёнными волхвом Велеславом Черкасовым в «Вещем словнике».
Так, например, начинается кощуна Велесу:
Не во светел день, не во тему нощь во лесную крепь
к Огню горючу, к потоку бегучу, к камню заветну
сбираются старцы старые, люди вещие с четырех сторон,
кощуны творят, требы приносят, Велеса просят…[5]
Такой стиль обрядовых текстов не отсылает к какому-либо народному диалекту, хотя нередко более или менее успешно подражает аутентичному фольклору. Впрочем, точно так же он использует лексику и выражения, пришедшие явно из церковнославянского языка: пресуществление, промысел, вседержитель и др. Упомянутый выше Велеслав в одном из недавних интервью рефлексирует по этому поводу, признавая, что «никуда нам [родноверам] не деться от этих церковнославянизмов»[6].
Итак, стремясь говорить с Богами архаично и возвышенно, родноверы обращаются не к диалектам.
Однако во время диссертационного исследования от нескольких информантов-язычников я фиксировал прямые указания на то, что знание местных говоров для них — важная часть их идентичности:
- «В реале разговариваю на разных говорах Полесья, это позволяет мне оставаться в коммуникации с духом народа» [О.С.]
- «Как отображается специфика края (Галиции, в частности) в обрядовых действиях или повседневной жизни?» — «Если говорить о повседневности, то из местного специфического — это язык (местный язык или говор)...» [Б.Я.]
(фрагменты интервью переведены с литературного украинского на русский)
Интересный пример современной родноверческой молитвы на родном для него бойковском диалекте[7] приводит Велеслав Шипит — представитель молодого поколения языческих богословов:
Взиваю до П'яти Богів[8]!
До Перуна Князя Небесного,
До Хорса Дажбога Волхва Світозорого,
До Стрибога Воєводи,
До Сем'Ярили Господарника,
До Мокоші Матері!
Правте мя стезев життєйсков.
Даруйте ми мудрости, сили і багатства.
Перуне, укріпи ум мій,
Хорсе, зціли тіло моє,
Стрибоже, дай мочі ми,
Ярило, даруй достаток,
Мокошо, покрий голову мою.
Най не зазнаю я страху до ворогів,
А якщо суджено ми загинути,
То най тота смерть буде гідна Божого внука.
Я з річчю, а Боги з поміччю!
Слава Богам![9]
Данное славление полностью опирается на диалектные нормы, включая форму местоимений (ми, мя, тота), падежных склонений («стезев життєйсков» вместо «стезею життєвою») и т.д. Однако это едва ли не единственный случай на сотни известных современных текстов.
Кроме того, можно отметить, что Велеслав Шипит, как и двое информантов выше, — жители Западной Украины, тогда как информанты из других регионов не указывали знание местного наречия в качестве навыка, значимого для их идентичности. Однако известны случаи, например, в Киеве и Запорожье, когда в родноверческих обрядах участвовали фольклористы-практики, занимающиеся воспроизведением народной словесности в строго аутентичном стиле (подобно последователям А.С. Кабанова и С.Н. Старостина в России). Они исполняли местные обрядовые песни и, таким образом, наполняли звуковое пространство свойственным этому же месту диалектом. Такую практику, на мой взгляд, можно считать похвальной и способствовать её распространению в родноверческой среде.
Наконец, разнообразные говоры — та языковая среда, которая может служить важным источником для славянского языческого богословия. Некоторые теонимы, частично лишившись своего значения, сохранились именно в диалектах. Например, в полесских говорах до нашего времени присутствует слово «перун» как синоним «грома и молнии»[10]; северные диалекты русского языка позволяют реконструировать связь Велеса / Волоса с миром духов[11], а также с жертвоприношениями масла и жира около Власьего дня[12].
Подытожить всё вышесказанное можно коротко и чётко: если современные язычники отвергают мир Модерна настолько, насколько это возможно, они должны обращать внимание и на такой его аспект, как централизованный, отрегулированный и, по правде говоря, стерилизованный официальный язык. То, что существовало вместо него в мире Традиции, ни для кого не секрет: естественное разнообразие говоров и наречий, характерных для каждой конкретной местности. Это, в свою очередь, не исключало существования особых священных языков, доступных лишь жреческим корпорациям, однако эта проблематика выходит за пределы статьи.
[1] Скотт Дж.С. Благими намерениями государства. — М.: Университетская книга, 2005. — С. 121.
[2] Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of of Rural France, 1870-1914. — Stanford: Stanford University Press, 1976. — Chap. 6.
[3] Справедливости ради, стоит отметить, что суржик сегодня — это скорее зонтичное понятие для типологически разных явлений. В одном случае это явно наследие колониализма, тогда как в другом — ярлык, который официальный язык навешивает на обычный местный диалект для его «дисквалификации», символического принижения.
[4] Волховник: Правослов Рідної Віри / упор. Г. Лозко. — Тернопіль: Мандрівець, 2012. — С. 241.
[5] Черкасов И. (влх. Велеслав). Вещий Словник: Славления Родных Богов. — М.: Институт общегуманитарных исследований, 2005. — С. 6.
[6] Велеслав и Паганка. Реформы в Родноверии // Пантеон.
[7] Бойки — один из субэтносов, проживающий на северо-западе украинской части Карпат.
[8] Тут автор молитвы обращается к идее Озара Ворона (Льва Прозорова), изложенной им в книге «Боги и касты языческой Руси. Тайны киевского Пятибожия»: согласно ей, пантеон, установленный в центре Киева в 980 г. e.v. Владимиром Святославичем является исконным древнеславянским культом и аналогичен индийской панчадеватте.
[9] Велесовь внукъ // https://t.me/VlslvShpt/984
[10] Аркушин Г. Народна лексика Західного Полісся. — Луцьк: Східноєвропейський університет ім. Лесі Українки, 2014. — С. 38.
[11] Иванов В., Топоров В. Велес // Мифы народов мира / гл. ред. С. Токарев. — М.: Советская энциклопедия, 1987. — С. 227.
[12] Шеппинг Д. Значение Перуна и Волоса в договорах Олега и Игоря с Царьградом // Мифы славянского язычества. — М.: У-Фактория, АСТ, 2007. — С. 280-293.
