Шли годы, количество литературы о славянских богах потихоньку увеличивалось, а я перешёл с бумажных книг на электронные (что существенно увеличило мою библиотеку).
В 2015 году я начал почитывать Льва Прозорова, и этот автор меня по-своему очаровал. В своей книге «Боги и касты языческой Руси» он писал:
Макошь (Мокошь, Макешь, Мокуша и пр.) – единственная Богиня киевского Пятибожия – из чего, понятное дело, отнюдь не следует, что она была единственной Богиней русов и славян. Она упоминается во множестве поучений, обличительных «Слов», житиях, исповедных вопросах. Эта Богиня упоминается в поучениях против Язычества обычно вместе с «вилами» – стихийными девами. Иногда её называют «Мокошь-Дива», что сходно с индуистским «Дэви», а равно и с названием последней из пяти частей Уэльса – Диведом. В поучениях и «словах» Мокошь сравнивают с суровой Гекатой, идолы которой (весьма, к слову сказать, напоминающие гневные формы индуистской Дэви) вымазаны жертвенной кровью. Суровый характер Богини подтверждается также и засвидетельствованной ещё Далем поговоркой – «Бог не Макешь, чем-нибудь да потешит». Под «Богом» здесь скорее всего уже подразумевается милосердный «Господь» христиан, в противоположность «Макеши» -Мокоши, от которой ждать милостей неразумно. На месте капища Мокоши стоит, по всей видимости, Мокошинский монастырь в Черниговской области (как Перыньская обитель в Новгородчине – на месте капища Громовержца). Названия Мокош, Мокошницы, Мокошин верх известны в Польше, Чехии, у полабских славян – Мукуш, Мукеш, лужицкое Мокошице. В Пскове жил тиун-управитель Хлоптун Мокуша. Словенцам известна сказка о колдунье по имени Мокошка. Ещё в XVI столетии в исповедальниках, так называемых «худых номоканунцах», исповедникам предписывалось задавать «духовным дочерям» вопрос: «Не ходила ли еси к Мокуше?» Любопытно, что этот вопрос должен был задаваться среди запретов на всякого рода гадания – «Мокуша» -Мокошь, очевидно, почиталась способной предвещать будущее. Б. А. Рыбаков в этой связи указывает на мелькающее в обличениях Языческих суеверий словцо «кошь» или «къшь», упоминающееся рядом с верой в сны («сносудец»), предопределение («усрячу», Сречу). В одном таком списке вместо «кошь» написано Мокошь. Рыбаков обращается к работам И. И. Срезневского. По-древнерусски «къшь» – жребий, «къшение» или «кошение» – жеребьёвка, «кошитися» – метать жребий, наконец, «прокъшити» – победить в жеребьёвке (было даже славянское имя Прокош). С другой стороны, Рыбаков обращает внимание на такие слова, как «кошьница», «кошель», «кошуля» – ёмкости для зерна и хлеба. В связи с этим Борис Александрович предполагал, что имя Богини может быть истолковано как «Ма (ть) судьбы, жребия, участи» или же «Мать коробов, мать урожая». То есть Макошь становилась Богиней судьбы и плодородия. Вместе с тем он допускал и толкование от «мокнуть, мокрый» – сравним: «Мать Сыра Земля». Созвездие Водолея в древней Руси называлось Мокрошь или Мокрешь, моравский историк XVIII века Стржедовский упоминает божество Макосла, связанное с водой, «мокридами» на русском Севере называли обряд, когда в почитаемый колодец бросали пряжу, кудель, что выводит нас на третье истолкование имени русской Богини. В литовском языке есть слова makstiti – «плести», meksti – «вязать», maks – «торба, мошна» (мы опять возвращаемся к кошулям и кошелям Рыбакова). Из этих и других слов языковеды-лингвисты восстанавливают предполагаемое праславянское слово mokos – прядение. Это напоминает о Мокуше – странноватом существе из быличек и поговорок русского Севера, с большой головой и руками, очень любящее прясть – когда в ночной темноте в спящем доме слышалось жужжание вращающегося веретена, говорили – «Мокуша прядёт». Ей же приписывалась «стрижка» вытертой овцами шерсти (видимо, чтобы прясть из неё). Чтоб не вынуждать Мокушу к таким действиям, ей оставляли что-то вроде жертвы – после стрижки овец оставляли для неё клок шерсти в ножницах. Ленивой девке насмешливо говорили: «Спи, Мокуша пряжу спрядёт за тебя». Звучала поговорка угрожающе – оставленная ленивой пряхой прялка со спутанной куделью – «Мокуша опряла!» – считалась недобрым знаком. Мокуша напоминает какого-то мелкого домашнего духа, вроде новгородской мокрухи или общерусских мары, кикиморы. Но есть и черты, делающие её крупнее, – в великий пост Макуша обходит избы, наблюдая за поведением хозяек. Тут это уже не мелкая нелюдь, склонная к столь же мелким проказам, а существо, охраняющее порядок – да к тому же одно на все избы, что автоматически повышает её в наших глазах. Явилась ли севернорусская Мокуша формой вырождения культа древнерусской Мокоши, или изначально существовала параллельно с нею, неясно. Для нас важнее именно та черта, которую севернорусская Мокуша добавляет в облик своей великой «тезки». Мокошь/Макошь – пряха. А пряха в мифологии существо более чем почтенное. Она воплощает ни много ни мало – Судьбу, высшее понятие любой Языческой мифологии. В Ведах с прядением или тканьём сравнивали само творение мироздания. «Да продлится пряжа!» – восклицает ведический певец-риши, подразумевая – да не прервётся род. В мифах и легендах Эллады судьбу пряли мойры (буквально – часть, доля, сравни «къшь» и славянское мифическое существо, олицетворение личной судьбы – Доля) или, как их ещё называли, парки. В гомеровской «Илиаде» говорится: «После претерпит он всё, что ему непреклонная Участь (мойра. – Л. П.) с первого дня, как рождался от матери, выпряла с нитью», «такую, знать, долю суровая Парка выпряла нашему сыну, как я несчастливца родила». В «Одиссее»: «Пусть испытает всё то, что судьба и могучие Парки в нить бытия роковую вплели для него при рожденье». А вот как обстояло дело у скандинавов:
Ночь была в доме,
Норны явились
Судьбу предрекать
Властителю юному,
Судили, что будет он прославлен,
Лучшим из конунгов прозван будет;
Так нить судьбы пряли усердно,
Что содрогались в Бралюнде стены.
(Старшая Эдда, Первая песнь о Хельге)Кроме норн, судьбу пряла, очевидно, и супруга верховного Бога скандинавов Фригг, изображавшаяся на стене Шлезвигской церкви верхом на прялке. На фрисландских пряничных досках изображалась увенчанная полумесяцем Богиня у прялки. У литовцев судьбу человека выпрядала – тоже на прялке! – Богиня Верпея.
Огромным почётом окружали прядение и связанные с ним вещи и понятия на Руси. Резной узор, покрывавший прялку, включал и «Громовые колеса» с шестью спицами, и солнечные символы, и воплощающие землю квадраты и ромбы – короче говоря, тут был весь мир, от недр, обозначенных изображением змея или некоего драконоподобного существа в основании лопасти, до космических высот с символами светил и грома. Форму и узоры (и даже технику резьбы) севернорусских прялок полностью повторяют традиционные надгробья Украины и Югославии, каменные надгробья Московского Кремля XIII–XIV веков. Сербский епископ Павел Ненадович в 1743 году запретил устанавливать на могилах увенчанные «преслицом» (прялкой) столбы и шесты, повелев ставить вместо них кресты. Любопытно, что, с одной стороны, на русском Севере в ходе обрядового святочного «озорства» парни отбирали прялки у девушек и относили их… на кладбище, где могли поставить на могилу или даже побросать в вырытую для погребения яму. С другой стороны, согласно свидетельству Геродота, в Греции существовал обычай, по которому на острове Делос девушки перед свадьбой наматывали отрезанную прядь волос на прялку и возлагали её на могилу основательниц главного Делосского культа – культа Аполлона Гиперборейского – дев из Гипербореи – то есть с далёкого севера Европы. Поскольку прялки устанавливали на могилах перед тем, как там стали устанавливать кресты – стало быть, и изображения на прялках значили для язычников не меньше, чем крест для приверженцев новой религии. Но самой мощной и глубокой по своему Языческому символизму является прялка с русского Севера XIX века, в своё время описанная Б. А. Рыбаковым. Широко известно (его фотографию часто помещают в книгах по русскому Язычеству, начиная с «Язычества древних славян» самого Бориса Александровича) её донце в виде полуфигуры лежащего на спине мужчины с усами и бородою. Руки его сложены на груди, как у покойника. Однако глаза широко открыты, а из открытого рта с оскаленными зубами выходит лопасть прялки, узор на которой – напоминаю – является символическим изображением мироздания. На месте полового органа лежащего на донце вырезано громовое колесо. Именно на нем должна была сидеть пряха. Эта композиция очень напоминает изображения Великой Богини-Матери Дэви в Индии, где Она стоит или сидит на теле Своего супруга Шивы, иногда имеющего вид «шавы» – покойника, но со стоящим мужским органом-лингамом. Вот совершенно так же пряха на русском Севере восседала на теле «покойника» с громовым знаком на месте мужского органа, из уст которого исходило мироздание (кстати, и Шиву, и, ещё чаще, самое Дэви в ипостасях Кали или Дурги изображают с высунутым языком). То есть прядущая уподоблялась ни много ни мало самой Великой Богине-Матери. Соответственно относились и к символике пряжи и нитки. Нить была символом жизни, судьбы. Отсюда поговорки: «Этой нитке конца не будет», «Жизнь на нитке, а думает о прибытке», «По нитке рубеж». Жизнь, как нитку, связывают с кем-то, она может стать запутанной, а может и оборваться. «Сколько нитку ни вить, а концу быть».
В качестве прядущих жизнь-судьбу могут выступать и сравнительно мелкие духи (русалки, домовухи, кикиморы, та же Мокуша – видеть или слышать их прядущими или ткущими обыкновенно не к добру, хотя упоминаются и исключения), так и существа более крупного порядка наподобие северных норн или античных мойр. У южных славян такие пряхи (роженицы, суженицы) прядут человеку либо хорошую судьбу (Среча), либо дурную (Несреча). Но у скандинавов, как мы помним, наряду с норнами существовала и Фригг, знающая судьбы, восседающая на прялке. Совершенно так же и на русском Севере, кроме Мокуши, была и более величественная фигура Пряхи – так называемая «святая Пятница». Кавычки вполне уместны – насколько «Илья-пророк», этот чуть прикрытый христианской терминологией и символикой Громовник Перун крещёной русской деревни, имел мало общего с ветхозаветным фанатиком единобожия, настолько же и «матушка Пятница» северных русских деревень имела предельно мало общего с греческой первохристианской святой великомученницей Параскевой. Для начала её… отождествляли с Богородицей, что само по себе необычно для христианства и скорее напоминает многоликие Силы Язычества – ту же Дэви, которая проявляется и как Дурга, и как Кали, и как благостная Парвати, и во многих иных образах. На средневековых новгородских иконах «Пятницу» изображали на одной доске с Богородицей, но с другой стороны – это обыкновение, опять-таки не вполне христианское, напоминает многоликие славянские идолы. Еще в XX веке в Ленинградской области верующие были убеждены, что «Пятница – это и есть Божья матерь». Фольклорный облик святой рисовал то девицу в белой сорочке и плахте, то растрёпанную нагую женщину с большой головой и большими руками (совершенно как Мокуша), высокую и худую. Она могла помочь усердной пряхе, наказать нерадивую, считалась покровительницей и ткацкого мастерства, но сурово карала за работу в свой день – могла даже содрать кожу и повесить её на кросна – ткацкий станок – так что те, кому удавалось отделаться за непочтение к суровой «святой» скрюченными пальцами, могли считать себя счастливицами. Её почитание выражалось в принесении обетов, в том числе – на изготовление полотнищ, которые могли принести в посвящённую Параскеве церковь или часовню, а могли – вывесить на ветвях у посвящённого Пятнице почитаемого камня с выемкой в виде человеческого следа, или у родника, или у колодца. Там же – а также на распутьях – стояли изображения «святой», вопреки православной традиции – резные. Ветви кустов и деревьев вокруг этих православных идолов густо покрывали шнуры и клочья пряжи, пожертвованные почитательницами грозной «святой». Именно в честь «святой Пятницы» русские девушки справляли «макриды», бросая пряжу в колодец. Она же, считалось, помогает при родах, да и жениха может послать: «Матушка Прасковея, пошли мне жениха поскорее!» Соответственно, постольку, поскольку с Пятницей отождествлялась Богородица, то и сама Богородица ещё со средневековых времён стала изображаться на Руси как Пряха – с веретеном и пряжей в руках. Возникло сказание, в котором будущая мать Христа в отрочестве пряла пурпуровые нити для храмовой завесы. В заговорах «матушка Богородица», восседающая «на острове Буяне, на бел-горюч-камне Алатыре», как правило, предстаёт именно прядущей. Тут интересно, что Богородица в народном православии отождествляется с самой землёю – так, мужикам, разбивающим комья земли на пашне палками, бабы пеняли, что они-де бьют саму Богородицу. У Ф. М. Достоевского тоже выведена монашенка (!), утверждающая, что Богородица – это мать-сыра-земля. В тех же заговорах мать Христа сливается с древнейшей святыней, Землёй, в неразличимое единство: «Мать Сыра Богородица». Интуиция исследователя вновь не подвела Бориса Александровича – в Мокоши объединены в одном образе и Земля (влажная, сырая), и Судьба. Разве что напрямую с полями и пашнями Мокошь отождествить трудно – её территорией скорее являются родники, берега рек и распутья – пограничные с дикой, неосвоенной природой участки. И не зря одним из имён Мокоши было Дива, от которого происходило древнерусское слово «дивий, дивокий» – дикий.
Учёные практически не сомневаются, что под личиной народного культа Параскевы Пятницы (собственно, «параскева» и означает по-гречески Пятница) скрывается культ древнего женского Божества, а именно – Мокоши, прядущей судьбы, покровительствующей рождениям и бракам, повелевающей земной влагой (вспомним о посвящении ей колодцев и источников). «Низшие» черты Богини воплотились в мелкой нечисти Мокуши, но её почитание как Высокой Богини должно было скрыться под христианским псевдонимом. Как в других традициях пятница связана с днём Богини – Венеры, Фрейи (Friday) – так и в русской традиции Пятница была связана с Мокошью. Кстати, есть основания предполагать, что первоначально неделя у славян была из пяти дней. Во-первых, на это указывает то обстоятельство, что средой, серединой, называется третий день недели. Само собою разумеется, что если третий день – середина недели, то в неделе должно быть пять дней. Во-вторых, шестой и седьмой день, суббота и воскресенье, носят названия, связанные с иудеохристианской традицией. Наконец, примеры пятидневной недели есть у народов, общавшихся с древними славянами. Скандинавское слово fimmt обозначает именно неделю из пяти дней. Схожая неделя, как предполагают, существовала у прикамского народа удмуртов. Возможно, первоначально такая неделя-пятидневка находилась под покровительством Пятибожия. Пятница принадлежала Мокоши, четверг, как мы уже знаем, – Перуну. Оставшиеся три дня можно расположить лишь предположительно. Понедельник, с его репутацией «тяжёлого дня» и посвящения в народном православии апостолу Петру, привратнику загробного мира, легче всего увязывается со Стрибогом. Вторник, в Пасхальную неделю носивший кое-где название «Купалища», может связываться с Солнцем, так как Купала – праздник Солнца, Солнцеворот, а значит – принадлежать Хорсу Даждьбогу. Среда, кстати, в астрологии находящаяся под покровительством Меркурия, таким образом остаётся для славянского соответствия галло-римскому «Меркурию» – Яриле- «Семарьглу».
Любопытно и другое сходство «святой Пятницы» – а стало быть, и Мокоши. А. А. Потебня обратил внимание на то, что в украинской сказке «святая Пятинка» замещает действующую в схожих по сюжету русских сказках Бабу Ягу. Яга в сказках может выступать и пряхой: «Стоит избушка на курьей ножке, на веретённой пятке, крунами вертится, и дверей не видать… в избушке сидит женщина, шёлк прядет, нитки длинные сучит, веретено крутит, и под пол спускает». Обитающая в лесу и повелевающая зверями Баба Яга вполне подходит на роль Дивы – повелительницы «дивьей», дикой природы. Любопытно, что, как и Пятница, как и словацкая Макосла, Баба Яга в некоторых сказках повелевает дождём.
Если Мокошь равнозначна Яге, то проясняется и её социальная роль, её связь с определённой кастой. Ведь сказочный образ Бабы Яги и её «избушки на курьих ножках» в окружении увенчанного черепами частокола, как выяснил ещё В. Я. Пропп, является поздним фольклорным отголоском обрядов инициаций, посвящения в род. Тех обрядов, которые делали из ребёнка или раба свободного, равноправного соплеменника. И если Макошь как Мать покровительствовала вечным детям-рабам, то Она же и отвечала за «второе рождение» свободного человека, полноправного сына (или дочери – сказки ведь знают и девочек в избушке Бабы Яги) своего племени. Любопытно, что, по сообщениям этнографов, мальчики, прошедшие инициацию, ещё какое-то время жили отдельным обществом-дружиной, которую у индоевропейцев часто сравнивали со стаей волков или псов. В быту славян последние следы таких дружин видят в украинском «паробоцтве», освящённом образом… «святого Юрия», то есть православного «заместителя» Ярилы. Волки или псы-хорты считались спутниками Юрия (так что, возможно, крылатые псы древнерусского прикладного искусства всё-таки имеют какое-то отношение к «Семарьглу» -Яриле). В обрядности Семика, ярилиных Зелёных святок, фигурирует образ «волка» -любовника, и поскольку сложно предположить, что славянки предавались подобной зоофилии, то в «волке» следует видеть вот такого свежепосвящённого в племя «паробка», принятого Юрием-Ярилой из рук Яги-Мокоши.
Ну и последняя книга, которой я хотел бы завершить данную подборку источников, – это «Мифы русского народа» Елены Евгеньевны Левкиевской. О Мокоши там сообщается следующее:
Она – повелительница темноты, нижней части мироздания, а её имя наводит на мысль о мокроте, влаге, воде. Мокошь покровительствовала всем женским занятиям, в особенности прядению. И почитали её преимущественно женщины. Из дней недели Мокоши была посвящена пятница. И в этот день в деревнях не пряли и не стирали – из почтения к богине. Во многих местностях такой запрет сохранялся вплоть до начала XX века.
Мокошь – единственное божество пантеона князя Владимира, чей культ реально существовал в русской народной культуре ещё в течение веков после принятия христианства. Её образ, пусть и в изменённом виде, сохраняется в современной северорусской мифологии.
В старину на Руси Мокоши поклонялись на тайных женских собраниях, которые вели посвящённые жрицы. Об этом рассказывает рукопись XIV века: «…Мокоши не явно (т. е. тайно. – Авт.) молятся, да … призывая идоломолиц баб, то же творят не токмо худые люди, но и богатых мужей жены». О почитании Мокоши свидетельствуют вопросы, которые священник задавал на исповеди каждой женщине ещё в XVI веке: не творила ли она «с бабами богомерзкие блуды … не молилась ли вилам и Мокоши?» или: «Не ходила ли к Мокоши?» Мокошь, изначально, по-видимому, являвшаяся божеством плодородия, представлялась христианским священникам воплощением всего тёмного, телесного, низменного. В древнерусских рукописях почитание богини приравнивается к блудодейству: «И Мокошь чтут и ручной блуд, весьма почитают». Представление о Мокоши как о воплощении необузданной сексуальности сохранилось в русском языке. В подмосковных говорах словом мокосья называют гулящую женщину.
С утверждением христианского мировоззрения Мокошь, как и другие языческие боги, стала восприниматься как демоническое существо. На русском Севере такую демоницу называли Мокоша (Мокуша) и представляли в виде женщины с большой головой и длинными руками, которая приходит в дом и прядёт пряжу, если хозяйка оставила её без молитвы. Ни в коем случае нельзя было оставлять на ночь в избе недопрядённую кудель – «а то Мокоша спрядёт». А если пряхи дремлют, а веретено вертится, значит, «за них Мокоша прядёт». Особенно Мокошу боялись во время Великого поста.
При стрижке овец клочок шерсти клали в жертву Мокоше, а если овцы начинали линять в неурочное время, считалось, что это «Мокоша стрижёт овец».
Слово мокоша в ярославских говорах обозначает привидение, а словами мокош, мокуш в некоторых современных говорах называют нечистую силу.
После утверждения христианства многие функции языческой Мокоши приняла на себя св. Параскева. Об этом свидетельствует любопытный случай, произошедший в Пскове в 1540 году. В город привезли новое изображение Параскевы Пятницы, но не икону, а деревянную резную скульптуру. Увидев её, народ пришел в «великое смятение», поскольку счёл это за призыв к «болванному поклонению» (т. е. поклонению языческому идолу). Митрополит вынужден был успокоить людей специальным разъяснением. Поскольку все запреты на женские работы, прежде связанные с Мокошью, а потом «доставшиеся в наследство» св. Параскеве, приходились на пятницу, то эту святую в народе так и стали называть Параскевой Пятницей, а её образ приобрел отчётливые черты языческого божества. В деревнях часто рассказывают былички о том, как Пятница наказывает женщин, нарушающих в этот день запреты на какую-либо работу, чаще всего запрет белить печь, расчёсывать волосы, а особенно – прясть. Приходя к нарушительнице, Пятница в наказание колет её веретёнами или заставляет за одну ночь напрясть немыслимое количество пряжи:
«Села женщина прясть накануне пятницы и пряла до полуночи. Вдруг подходит какая-то девушка под окно и спрашивает у этой женщины:
– Прядёшь?
– Пряду, – та отвечает.
– Ну, на тебе сорок веретён и напряди их до рассвета, чтобы полны были, пока я вернусь из другого села. Как напрядёшь, выкинь в окно.
Догадалась та женщина, кто это под окно подходил. Был у неё моток ниток. Схватила она его и стала наматывать на веретёна. Намотает и в окно выкинет. Намотала все сорок веретён, встала из-за прялки, стала Богу молиться. На рассвете Пятница под окно приходит, видит – женщина Богу молится.
– Ну, догадлива ты. Быстро управилась. Иначе бы не прясть тебе больше никогда! – Схватила Пятница веретёна, выброшенные женщиной, и разорвала их: – Смотри, как я эти веретена разорвала, так бы и тебе было, если бы дело не сделала. Ложись спать и больше не работай накануне пятницы.
Женщина стала просить у Пятницы прощенья:
– Прости ж ты меня, святая Пятница, не буду я больше работать в этот день и детям накажу».
Связь языческой Мокоши с водой, влагой также была перенесена на Параскеву Пятницу и нашла отражение в некоторых поздних обрядах, например, в обычае бросать в колодец пряжу в качестве жертвы Пятнице.
И, конечно, напоминанием о древних жертвах богине является обычай кормления Пятницы, существовавший на Украине ещё в конце XIX века. В ночь с четверга на пятницу хозяйки застилали стол чистой скатертью, клали на него хлеб-соль, ставили немного каши в горшке, покрытом миской, клали ложку и ждали, что Пятница придёт ночью ужинать. Накануне дня св. Параскевы (28 октября по ст. ст.) эта пища заменялась более праздничной – разведённым медом.
Иллюстрация Станислава Якубовского
Вот так я мало-помалу «знакомился» с богиней Мокошью. Конечно, читал я и другие источники, но здесь я привёл два, с которых начинал, (в первой части настоящей заметки) и два, которые считаю для себя наиболее значимыми.
