Дорога исстари манит и волнует русского человека. В прошлом мир одной отдельно взятой деревни нередко оканчивался где-нибудь в двух трех росстанях, за околицей, дальше начиналась «земля нехоженная, неизведанная, что во все концы пролегла».
И уходили в эту неизведанную даль дороги, звали за собой в неведомые дальние края... Уходил туда отхожий мастеровой люд, уходили странники-богомольцы, уходили и просто, любопытные, до приключений жадные, узнать: а что же там, за кромкой земли, что раскинулась, пролегла на две, на три, на четыре сторонушки... И было в этой тяге к странствию что то неодолимое, зовущее, засевшее глубоко в жилах, в душе: сильна власть русских дорог! Если долго смотреть на них, то словно от земли уходишь и ничто мирское тебя не радует, душа возношения какого-то ищет. Не от созерцания ли дорог родилась в русском человеке тяга уйти «Все равно куда»: в Брянске ли разбойничьи леса, или навстречу синим монастырским куполам, только бы уйти, мерно постукивая ухватистым дорожным посохом. Недаром и петь мы любим: «Ах, не одна-то во поле дороженька пролегла!..», — писал В. Никифоров-Волгин в повести «Дорожный посох».
В 18 -19 веках сильно развился давний народный обычай — странничать по богомольям и разного рода святым местам. Нередко пожилые крестьяне и крестьянки, освобожденные по возрасту в 60 лет от тягла (уплаты податей), оставляли домашнее хозяйство на взрослых детей, а сами отправлялись странствовать. «Пойти, воздухом подышать, пока ноги носят», — говорили об этом старые люди. Вот и шли по дорогам Руси пешеходцы-подорожные, да калики перехожие, в лаптях- шептунах, с пестрядинными латаными сумами да котомками, с большими медными крестами на груди, березовым подожком попихиваясь... Всех принимала странноприимица и нищепиталица: русская Мать-дорога!
Из покосившихся замшелых придорожных часовенок ласково смотрел на странников Мыколай-угодник — путников всегдашний покровитель. Просили его, в помощи скорого: «Мыкола, возьми тяготу странническою, облегчи ножки резвыя!..»
А встречаясь, говорили друг другу странники подорожные слова напутные: «Помочь навстреч, тихо — не лихо, бреди, нога, по-ногу»; «И то верно — почитай, вся земля пятками омеряна». Так про сельские версты и сказывали: «Мерил дед клюкой, да махнул рукой!»
Издавна за обычный пеший путевой переход (одни сутки с небольшими привалами), считалось «поприще» (около 20 верст пешего хода), эта путевая мера называлась также «ходою». Одолеть такое расстояние за сутки могли только весьма крепкие, здоровые люди. Осталась поговорка: «За неволю хода, коли ноги болят». Осторожные люди, однако, предупреждали: «Скоро пойдешь — ногу зашибешь», опять же: «Напрямки, только ворона летает»! А российские дороги, как известно: «Сто загибов на версту». И одно дело – пешеходные странствия по «большаку», часто мощеному круглым булыжником, и совсем другое дело – разбитые, извилистые проселочные дороги.
С путешествием образом пешего хождения в народе всегда был связан целый комплекс обычаев и обрядов. Об этом красноречиво свидетельствуют различные присловия и поговорки. Так, например: «Взяться за посох», — означало отправиться в путь, а вот «Посошельце под лавку бросить», — наоборот значило перестать путничать, перейдя к оседлой домашней жизни.
Собираясь в путь-дорожку и «препоясавши чресла», как говорили в старину, по обычаю, сначала кланялись на все четыре сторонки и «клали начал», т.е. творили молитву (заговор) на доброе пути совершение. Не забывали, собравшись в путь, молча поприсесть на дорожку, дабы Суседушка-Домовой шепнул на ушко, чего забыли сделать дома, или захватить с собой в путь. Старались не брать с собой ничего лишнего, следуя старой дорожной заповеди странников: чтобы хлеба с брюхо, одежи с ношу, да денег с нужу.
Уходя в дорогу, странники непременно брали с собой обязательный атрибут путника –посох. С дорожным посохом, как с предметом еще недавно вполне обычным, на самом деле связан целый пласт весьма необычных этнокультурных традиций. Владимир Даль в своем знаменитом словаре великорусского языка дает этому предмету исследования следующее определение: «Батожок, подожог или подаг — дорожный посох, палка, дубина...» Дополнительно у него же можно найти: «Посох, подсох — сухая палка, посошок, костыль и другое...» Иными словами, речь идет о некоем простом приспособлении (орудии) призванном облегчить человеку пешие хождения на большие расстояния. Для странствия выбирали соразмерное посошельце: по плечу или в рост.
Точеные вручную дорожные посохи бывали затейливые: с круговой проточкой, с различными «перехватцами» и «дыньками», с прорезями и яркой росписью, с выжженными по дереву узором. У древнерусских обрядовых посохов верхний конец «балдовище» (наболдасина) мог быть выполнен скульптурной резьбой в виде птичьей или звериной головы.
Русский писатель-натуралист Михаил Пришвин в повести «Наш сад» упоминал нарядную «палку — писанку самодельную», как непременный атрибут пешего странника...
В дороге, положив на плечо посох, часто вешали на него сапоги или небольшую поклажу, о чем осталось выражение: «Сапоги на посох — в путь!» К тому же, идти летом босиком по тонкой, нагретой на солнце пыли проселочных дорог, среди родных лесов и полей – ни с чем не сравнимое удовольствие.
Войдя в дом, путники сперва кланялись хозяевам с пожеланием «Всего вдоволь!» Хозяева, по неписанным правилам гостеприимства, приглашали путешествующих к столу откушать, что Бог послал, ибо, как говорится: «Себя скуди, а дорожного человека накорми». При входе в дом дорожный посох ставили в дверном куту, там было его обычное место. Посохи же ритуальные, назначенные к участию в обрядах, напротив, могли в некоторых случаях ставиться и храниться в Красном углу под божницей пока не понадобятся.
Старое русское слово «цапок» — посох, производное от «цапаться» — идти с палкою, посохом, встречается и теперь на юге России и в Сибири. К слову сказать, от этого же корня слово «сапог» – обутая нога, которой «цапают» — идут по дороге. В другом, диалектном варианте «чапать» означает путничать, например, «чапати по слякоти» — идти по грязной дороге, вероятно, подпираясь подожком. Путем-дорогой, сухим-сухопутьем ходили странничать летом налегке, за спиной котомка с нехитрыми пожитками, дорожный посох в руке. Путничают летом босиком «обувку жаль, а пятки нет» — народ летом берег дорогую по деревенским меркам кожаную обувь, предпочитая путешествовать в лаптях, или вовсе босым, обуваясь, только при входе в селения.
Само путничание, как дело довольно опасное, всегда сопровождалось различными защитными оберегами как материального (вещественного), так и вербального (речевого характера). В последнем случае это нередко происходило в виде известной речевой развязки: вопрос — ответ, два «респондента» как бы обменивались взаимными кодовыми фразами, имеющими характер психологических настроев, например: «Куда путь держите? — Да на Кудыкину гору!», — или: «Далеко ли путничаете? – Так, идем по своей надобности!», — или: «Куда идете? — В лес, волков есть!». Делалось это в защиту от праздного любопытства и дабы уберечь от возможного сглаза начатое путем предприятие. Речевая развязка дорожных пешеходцев могла носить и красивый, ритуально-благопожелательный характер. Недаром говорится: «Припаси посох– на путь, а слово на ответ!»
Напутные слова:
«Ковыль по дороге» – привет подорожникам;
«И тебе путь чистый» – ответ встречника (Кострома).
Или:
«Помочь навстречь»– привет подорожника;
«Мир по дороге» – ответ встречника.
Или:
«Путь добрый» – привет подорожника;
«Иди по малехоньку, ступай полегохоньку» – ответ встречника.
Или:
«Поспешай не спеша» – привет уходящему издому;
«Счастливо оставаться» – привет остающимся.
Примеров подобной речевой игры можно привести много, что доказывает существование у народа в прошлом высокой обрядовой культуры общения. Это касается самых различных сторон народной жизни и представляет несомненный интерес для ее современных исследователей.
Если принять во внимание, то обстоятельство, что на совершение одного единственного шага требуется работа около 200 мышц нашего тела, можно представить, как важно уметь грамотно перераспределять нагрузку при длительной ходьбе, именно это и позволяет сделать третья точка опоры – посох... Дорожные посохи в русской традиции изготавливались из различных древесных пород местного произрастания. При этом, разумеется, предпочтение отдавалось породам легким и прочным, дабы изделия из них долго служили в пути, не утомляя путника. Из таковых можно назвать «орехову палку», или «лещинный подожог» – длинный, в рост путника, тонкий ореховый прут, идеально подходящий для быстрой ходьбы по узким и извилистым лесным тропинкам. Легкая, прочная и белая древесина березы также хорошо подходит для выделки дорожных посохов. Твердость березовой древесины общеизвестна, именно из нее вытачивают ручки лопат и грабель, делают колесные ступицы для телег, рукоятки для различного инструмента. Прочна береза и на излом, ее древесина обладает хорошей упругостью. Всегда был любим странствующими людьми горькорябинный ботажок — посох из рябиновой ветви длиною примерно по плечо очень твердый и прочный. Кроме того, рябина традиционно считалась надежным оберегом от всякой нечисти, из-за красного цвета ягод и их горького вкуса. Поэтому дорожные пешеходцы нередко отдавали предпочтение посохам из этого дерева.
В русских былинах упоминается, как один из лучших — «посох-сосна красная» — действительно легкая и очень удобная в дороге вещь, с одной небольшой оговоркой, посохи из хвойных пород: ели, сосны, кедра, лиственницы – должны быть очень хорошо высушены, иначе в жаркое время года из-за своей смолистой древесины они начинают липнуть к рукам. Изготовленные с соблюдением всех правил посохи из хвойников, легки и прочны, хотя и несколько уступают в долговечности березовым и рябиновым. Следует добавить, что с «вечно зелеными хвойными» в народе издревле связывались представления о жизненной силе и покровительстве природных духов. Так, в сонной дреме вековых ельников, по древним народным воззрениям, обитали души предков-пращуров, пристально следящих за жизнью и делами своих потомков... Поэтому «посошельце-еловое дорожное», равно как и посохи из других хвойных пород, служили хорошим дорожным оберегом своему владельцу.
Как нам представляется, посохи из плотных и тяжелых сортов древесины: дуба, вяза или граба, скорее всего, имели ритуальное назначение. В долгой дороге они тяжелы и неудобны, рука странника от них скоро устает.
В русских былинах нередко упоминается «червлен-белодубов посох», имеющий, с нашей точки зрения, ритуальную принадлежность. Он окрашен в красный цвет, на что указывает прилагательное червлен, и, вероятно, как всякий особенный предмет обряда, украшен затейливой резьбой. В северных былинах такой посох имеет еще и различные иносказательные значения: «разбойная дубинка», «срамной уд» и др.
В древних сказаниях упоминается также посох «Дубу гремяцкого», что и вовсе означает предмет, отмеченный прикосновением «небесного огня», материалом для которого послужил так называемый «молниебой» – ветвь дерева, пораженного молнией. Подобные посохи могли быть, а, скорее всего, и были, ритуальной принадлежностью жрецов Перуна, как особый знак и высшее благословение «Бога-громовника».
Обычай окрашивать посохи в различные цвета известен с древности и сохранился вплоть до начала 20-го века, при этом, как правило, особое внимание уделялось назначению данного предмета. Так, например, посохи паломнические красили «ярь-медянкой» — ярко зеленой краской из окиси медного колчедана. При этом, балдовище — верхний конец посоха паломников старообрядцев в 18-х, 19-х веках нередко украшал маленький, вырезанный из дерева крестик или «ручка с двуперстием» — благословение на путь к святым местам.
Большой интерес представляют также различные обереги, как древнего языческого, так и христианского содержания, навязывавшиеся на посох, как привески.
В свое время гениальную догадку высказал академик Борис Александрович Рыбаков, предположив, что простонародное «дрын» может означать именно обрядовый посох, который, в дополнение к резьбе и покраске, был оснащен разного рода брякальцами и шумящими подвесками. Подобные примеры известны этнографически. Посох, таким образом, превращается в своего рода музыкальный инструмент, призванный создавать особый мысленный настрой у участников обрядового действа. Нечто подобное известно в западно-сибирском шаманизме, где посох иногда заменяет камлающему шаману бубен. В различных древних традициях посох в руке жреца символически отображал ось мира (Мировое Древо), пронизывающая собой все три «става» — небесный, земной и подземный.
В свое время академик Б. А. Рыбаков опубликовал интересные сведения по находкам ритуальных жезлов (посохов). Так, в Великом Новгороде, во Пскове и Торопце, к 1971 году было сделано более 150 таких находок. Эти ритуальные жезлы (посохи) относятся к X-XIII векам, имеют длину около 100 -150 см. Эти посохи имеют резные скульптурные навешия и, вероятно, использовались в русальских обрядах.
Б. А. Рыбаков ввел свою классификацию для этих находок:
- «Жезлы с птичьими головами»;
- «Жезлы с человеческими головами»;
- «Жезлы с шаровидным навершием».
Также интересна и временная привязка этих трех видов жезлов (посохов), найденных археологами: «птичьи» навершия встречаются во всех слоях с X по XIV века; навершия с «человеческими» головами относятся к X веку; а «булавовидные» жезлы с шарообразным навершим (балдовищем) встречается в слоях, датируемых XII -XIII веками.
Уважаемый ученый приводит очень интересные аналогии с ритуальными жезлами болгарских русальцев, согласно этнографическим сведениям, по древней болгарской традиции такие жезлы делаются из явора или ясеня, а в маленькое дуплецо на верхнем конце жезла заделываются чародейные травы. Жезлы используются во время экстатических ритуальных плясок русальской обрядности, а в остальное время хранятся у главаря русальской дружины в «красном» почетном углу жилища. Такие жезлы служат десятки лет и передаются по наследству только прямым потомком.
К слову сказать, на Руси также бытовал страннический обычай заделывать в конец посоха «одолень-траву» (кувшинку), как самый надежный страннический оберег.
Уже очень давно у обрядового посоха выделилась еще одна ипостась– сигнальная, которая нашла применение в военном деле. В распоряжении воевод появился особый посох: «стяг» — долгий, выше человеческого роста, шест, который утверждался на «позорном» (издалека видном, возвышенном) месте. К этому особенному знаку стягивались, собирались «конно и оружно» ратники перед столкновением с врагом или предстоящим военным походом. Этот сигнальный посох-шест нередко снабжался особыми знаками в виде надетого на него скотского или конского черепа, развивающихся по ветру полос ткани или звериных хвостов.
К примеру, у поляков такой средневековый воеводский знак назывался «ржонд» и состоял из шеста с навязанной на него особым образом толстой соломенной веревки. Ржонд (RZOND) знаменовал собою начало «Посполитого рушения» (Pospolite ruszenie) — поголовного выхода шляхты в военный поход.
На Руси к подобному воеводскому стягу со временем начали прикреплять так называемое «стяговую челку» – прямоугольный кусок дорогой ткани с изображением птицы, зверя или человеческого лика.
Все вместе – это стали называть знаменем. Уже в наши дни это послужило началом забавной путаницы в популярной литературе. И сегодня можно встретить выражение: «реющее на ветру стяги». Хотя реять на ветру может только полотнище «стяговой челки». А сам стяг– это просто палка, знаменное древко!
Военный стяг, обвешанный конскими хвостами и разного рода шумящими подвесками и колокольцами, встарь назывался «бунчак» или «бунчук», от славянского «бунчать» — издавать глухой, сильный звон. Примером современного использования бунчука могут служить капельмейстеры военных оркестров, несущие бунчак впереди строя, как своеобразное «звучащее знамя».
Но не только торжественный воеводский бунчак мог служить сигналом. Так, у староверов поморского согласия Беломорья и по сию пору сохранился старинный обычай: оставлять короткий дорожный посох – «пристав» у входа в дом. Пристав у двери означало: «Скоро приду», пристав в дверном кольце: «Буду к вечеру», — (Архангельск). При этом двери никогда не запираются, а замков просто нет — всем достаточно только такого условного знака! Ранее этот обычай был довольно распространен, особенно в местах расселения староверов, всегда отличавшихся честностью и строгими нравами. Этот обычай бытовал не только у русского населения Севера, сходное обыкновение находим у народа коми. Там «КильчÖьс паса», дословно: «У наружной двери палка», — имеет такое же значение. Интересно, что слово «пас», в переводе с языка коми, означает «знамя», «знак», «память». Такого рода обычаи вообще характерны для финского населения русского севера – води, вепсов, карелов и других финских народностей, в прошлом совершенно не знавших воровства...
В сравнительно недавнем прошлом так было не только на удаленных окраинах, в самой Москве, по свидетельству Владимира Даля, у торговых людей было старинное обыкновение: ставить перед лавкой в прислонку метлу: «метла перед лавкой — хозяин вышел».
***
В нашем повествовании, конечно же, нельзя обойти вниманием старинный обычай «пить на посох», известный всем «посошок»– проводная, заздравная чарка — знак уважения и прощального привета гостю. Кроме того, это ведь еще и оберег: «дорожку погладить», чтобы путь был гладкий и беспрепонный. Если конному, по-обычаю, подносили «стремянную», то пешему гостю «на посох»– это третья прощальная рюмка вина «на ход ноги» у ворот. Первая пьется «на праву» ногу, вторая – «на леву», а третья – «на посох», чтобы не захромал! Если же, по мнению провожаемого гостя, ему на посох мало поднесли он мог заметить: «Поднесите еще, захромаю с одной!»
По этнографическим сведениям, существовал и другой обычай пить на посох, когда прощальная чарка ставилась непосредственно на верхней конец дорожной палки, которую припозднившийся путник держал в руке и, если при этом рука гостя дрожала, а чарка падала и вино проливалось, гостя решительно оставляли ночевать: «целее будет!»
*****
Интересное воспоминание оставил в своей повести о детстве замечательный советский писатель Федор Гладков. По его словам, поволжские староверы — однодеревенцы писателя, собирались в «схожую избу» на молитвенные и хозяйственные собрания с посохами. Причем приходить с посохом имел право только старейшина — патриарх большой крестьянской семьи, который в общем собрании говорил от имени всех своих домочадцев. В семьях, где почему-либо не было старших мужчин, с посохом на собрание являлись старейшие в роду женщины – «большухи».
В этнографической коллекции ГИМа (Государственного исторического музея) хранится интересный экспонат, который поступил из деревни Рожаево Новгородской губернии. Это толстая палка-посох длиной более метра, на ней, очевидно, старостой деревни в 56 дворов «чертами и резами» был нанесен подушный расклад податей на всех жителей с их родовыми «оградными знаменами» — родовыми семейными знаками — своего рода «народная бухгалтерия». Специалисты считают, что подобным учетом в деревнях Поволжья пользовались вплоть до начала 20 века.
Своеобразный колдовской прием, описывает этнограф М. Валенцова у великорусских деревенских пастухов: «русский пастух, ради сохранности скота, старался иметь при себе палку, называемую «обход», на который была намотана веревка с узлами по количеству скота в стаде». Стоит ли говорить, что каждый подобный узел затягивался с обязательным чтением заговора и соответствующей случаю «закрепы».
Т.Б. Щепанская в своем труде «Мужская магия и статус специалиста» также приводит интересные сведения, связанные с пастушьими посохами.
«Настоящим “расписанием” череды служил пастуший посох; он обычно был украшен резьбою: черточками, крестиками,–имевшими для пастуха вполне определенное значение. Каждая черточка обозначала “голову” находящегося на его попечении скота: “1 черед”. Черточки располагались “елочками” (две черты – две головы), крестиками (четыре головы) и проч.; одно домохозяйство отделялось от другого горизонтальной чертою, иногда проходяшей по всей окружности посоха. В Симбирской губ. такое сооружение называлось “пастушья бирка” и служила своеобразной памяткой, определявшей отношения пастуха с хозяевами скота. Шерсть от всех животных стада, закатанная в воск и прикрепленная к посоху (плети), дублировала ту же идею (информация о составе стада, числе и масти животных) в символической форме, являясь своеобразным “узелком на память”. Порядок “череды” совмещал в себе две объединительные идеи: объединение скота в стадо и объединение домохозяйств для содержания пастуха, берущего это стадо под свое покровительство. И само понятие “силы” заключало в себе идею объединения, интеграции. Именно умение собирать стадо, не давать коровам уходить далеко в лес отличает в глазах крестьян “знающего” пастуха. “У нас один пастух был – хромой Анатолий: сидит на месте, а коровы к нему сходятся. Знал, наверное, что-нибудь” (Костромская обл., Парфеньевский р-н, д. Паново). В Вологодской обл. основным признаком тайного знания пастуха служило то, что у него коровы “грудно ходят” (Вологодская губ., Харовский р-н, д.Горки). Вещи, в которых заключена была эта сила, тоже имели объединяющее действие. Пошехонский пастух, по словам местных жителей, “обойдет стадо, поставит палку в землю, и с каким-то со словами. А сам спит. А коровы никогда не разойдутся”.»
Древнейшей разновидностью обрядового посоха, по всей видимости, является «тояга» (тояг) – толстый и крепкий посох с крюком на верхнем конце, называемый также «посох с герлыгой». Крюк на верхнем конце посоха – это чаще всего природный древесный сук. Такой тип посоха встречается у различных народов и всюду считается «овчарным», так как крюком-герлыгой овчары ловили овец за ногу. Со временем этот вид посоха сделался ритуальным и начал использоваться исключительно в обрядовых целях. Так, например, в католицизме форму «овчарного» посоха имеют епископский и папский жезлы, как своего рода пасторские символы.
Было у обычного дорожного посоха, если так можно выразиться, и боевое применение: в старое время почти все домохозяева, опасаясь воров, держали во дворах собак. Чаще всего это были не маленькие безобидные «Бобики и Шарики», а свирепые «Полканы и Трезоры», ростом с полугодовалого теленка. И если светлым днем они звенели цепями возле конуры, и мирно грызли кости, то ночью их спускали с цепи свободно бегать по всему пространству двора. Те из них, кому позволяли размеры, пролезали в подворотню на улицу, принимаясь с увлечением гоняться за припозднившимися прохожими. Вот тут то и пригождались неизбежные боевые навыки обращения с крепким и ухватистым дорожным посошком. Не обходилась встарь без посоха — батога и в многотрудном деле охраны общественного порядка. Так, во время царских или боярских торжественных выходов впереди «поезда» важно вышагивали особые служители «батожники», с крепкими батогами-посохами в руках, расчищая процессии путь в толпе зевак.
Батожниками долго называли также сторожей при храмах, в обязанности которых была защита церковного имущества от посягательств воров, эта доблестная стража также могла при случае «подвеселить батажком» незадачливых жуликов.
В подтверждение значения посоха как орудия самообороны, находим у Т.Б. Щепанской следующее свидетельство:
«Посох (батог) воспринимался не только как опора уставшим ногам, но и как орудие избиения и незаменимый атрибут драк. В Псковско-Новгородском регионе деревенские парни специально для праздничных драк (носивших регулярно-ритуальный характер) делали себе трёски, тростки – деревянные палки в “посох” или “полпосоха” длиною, с утолщением вверху (“толщиною с мужскую руку”). Их украшали резьбою (узоры – черточки, крестики, елочки, солнышко, змейка и проч. – напоминали узоры пастушьего или страннического посоха). С этими тресками парни выходили на улицу, собираясь драться с компанией из другой деревни: резные палки были знаком их статуса и недвусмысленно выражали их агрессивные намерения. Трёски иногда заказывали более умелому парню, но лучше всего–пастуху (Новгородская обл., Старорусский р-н, с.Пинаевы Горки), что опять подтверждает связь между мужской инициацией и профессиональной магией. Заметим еще, что страннические посохи часто имели секрет: встроенный внутрь его выдвижной нож «...», что усиливало их значение как оружия.»
«Попирашка» — посох странника-богомольца, тоже имел свои особенности. Например, его нижний конец, или «пятник», традиционно имел острый, окованный медью или железом наконечник, который назывался «копьем» и служил, как считалось, «для упора по леду». На самом же деле, подобный вид посоха в умелых руках превращался в опасное оружие самозащиты как от дикого зверя, так и от разбойного лихого человека. Страннические дороги прошлого нередко пролегали по весьма глухим и малонаселенным местам, поэтому дорожное снаряжение, так сказать, двойного назначения, никогда не было лишним!
***
К слову сказать, знаменитый посох русского царя Ивана IV Грозного с круглым набалдашьем и острым граненым железным подтоком, производивший неизгладимое впечатление на видевших его иностранных послов, царь никогда не использовал как личное оружие. Эти выдумки проникли в исторические анналы из польских «подметных грамот» — прокламаций. Оттуда же происходит и, якобы, имевшее место «убиение царем собственного сына», не имеющее ни одного достоверного исторического свидетельства, в котором бы орудием убийства являлся царский посох. Поводом к тому, что в эту басню поверили некоторые именитые отечественные историки, мог послужить действительно «нервный», по словам современников, характер Ивана IV и его, поистине, богатырская мощь, подтвержденная уже в наши дни анатомическим исследованием царских останков.
Несомненный интерес представляет, на наш взгляд, комплекс этнолингвистических представлений, связанных со словом «костыль». У Владимира Даля находим однозначное определение: костыль — посох, иначе — костыч, костыш, костыга — дорожный, посох, попирашка, и читаем далее: «откостыливать — идти по дороге, путничать, странничать; укостыливать по дорожке костыльком подпираючись». Лингвисты нередко связывают слово костыль со словом кость и похожими понятиями. Не рискнем, однако, вслед за некоторым смелым исследователями предположить, что в древнейшей исторический период в качестве дорожного посоха могли служить кости мамонта, «индрика-зверя» и других крупных животных. Подобное дорожное снаряжение, наверняка, было бы тяжело и неудобно.
В просторечии под «костылем» народ разумеет посох с поперечной перекладиной на верхнем конце. Таковы священнические посохи староверов различных толков русского древлеправославия. В быту это Т-образное навершие позволяет брать посох костыль подмышку, что дает более уверенную опору, скажем, в случае подагры или потери части нижней конечности из-за травмы. В народном фольклоре костыль нередко упоминается и как своеобразное оружие, что сохранилось в фраземах: «Накостылять кому, набить костылем голову, или костыляться (то есть, драться на костылях)», — нередкий способ выяснения отношения среди нищенствующей братии. В русских сказках часто упоминается волшебный «костыль-самоправ», который сам дерется по приказу хозяина.
В древнерусских духовных повестях старцы волочебники-перехожие, становясь в пути на молитву, встают в круг, в середину которого воткнут дорожный посох с маленьким крестиком на навершие. Возможно, этот обычай божьих странников и породил пословицу: «На долгом веку накланяешься и подогу». К слову, у волочебников-перехожих на Руси образовалось нечто похожее на страннические ордена Западной Европы. Это были некие закрытые сообщества нищенствующих богомольцев, связанных строгим артельным уставом и имевших выборных старцев -предводителей. Целью таких сообществ было паломничество по святым местам народного православия и укрепление себя в вере. Слово «уполомиться» в древнерусском языке означало стронуться с места, поклониться, уйти странничать. Отсюда слова «паломник», «паломничать». Это общественное явление было широко распространено еще в 18 — 19-м веках.
К слову сказать, у восточных славян, и, в частности, у великороссов, ведуны и ведуньи в сказках и былинах нередко изображаются с посохами, например, известная Егисня-Баба, у поморов Русского Севера (Кузрека) и другие подобные мифологические и сказочные образы. Примечательно, что посохами наделяются персонажи, обладающие особым знанием, недоступным для большинства и, как следствие, особенными колдовскими возможностями.
Существует поверье, что ежели старому знахарю не удалось перед смертью никому передать свою силу, то он относил предмет, в котором она заключена (посох, веник и проч.) на дорогу (чаще – на перекресток): сила должна перейти к тому, кто этот предмет поднимет.
Одно из древнейших названий посоха, по всей видимости — ритуального — «Кий».
У Владимира Даля читаем: «Кий — подаг, посох, жезл». В старинных заговорах-молитвах встречается повторяющийся обережный мотив: «Обереги мя от ведьмы Муромской и сестры ея киевской...» Здесь, на наш взгляд, имеет место некая этнолингвистическая путаница, дело в том, что народная молва, а вслед за ней и ряд известных исследователей безоговорочно называли «адресом» последней упомянутой персоналии киевскую «Лысую гору». Тогда как речь идет совсем не о месте «прописки», а, так сказать, об особом статусе: «ведьма киевская» – это «Киёвница», та, что с высшим знаком посвящения.
В традиции находим и более точные привязки к месту бытование данного словопонятия: «Киёвница — ведьма знахарка (Псков, Тверь В.И. Даль).
В древнерусских источниках Мировой океан называется «Киян-Морем», то есть, облегающим собою «Кий» – Ось мира, или Мировое Древо, пронизывающее насквозь все три мира: подземный, земной и небесный.
«Есть на Белом свете Синё Киян-море землеобъятное, всю Мать-Землю покруг облегло. Море то Окияном зовётся, для того, что собою «Великий Кий» окружает, коий на славном Буян-острове посередке стоит, корнями в подземелье угрузнул, а сам собою, как есть, Высокое Небо поддерживает...»
В настоящее время посохи также продолжают использоваться в различных сферах народной жизни от бытовой до ритуальной.
Общеизвестно, что, например, по грибы и ягоды, гораздо удобнее ходить с ореховым подожком, так меньше устают ноги и удобно, не нагибая спины, раздвигать лесную траву.
В ритуальных же целях посохи используются руководителями различных конфессий во время значимых религиозных мероприятий в качестве обозначения своего особого статуса.
Список литературы:
«Славянские древности». Энциклопедический словарь под общей редакцией Н. И. Толстого (М., 2004 г.)
«Большая энциклопедия» под общей редакцией С. Н. Южакова (СПБ, 1896 г.)
Даль В. И. «Толковый словарь живого великорусского языка» (в 2-х томах) (М., 2002 г.)
Фасмер М. Р. «Этимологический словарь русского языка» (в 4-х томах) (М., 2001 г.)
Седов В. В. «Восточные славяне в VI–XIII веках» (М., 1982 г.)
Забылин М. «Русский народ» (М., 1880 г.)
Сахаров И. П. «Сказания русского народа», (СПБ. 1885 г.)
«Русский народ», М.Забылин (Москва, 1990 г. — репринт издания 1880 г.)
«Мифы древних славян», А.С. Кайсаров, Г.А. Глинка, Б.А. Рыбаков (состав. А.И. Баженова, В.И. Вардугин, Саратов, 1993 г.)
«Нечистая неведомая и крестная сила», С.В. Максимов (СПб, 1994 г.)
«Мифы русского народа», В.В. Шуклин (Екатеринбург, 1997 г.)
«Русские суеверия». Энциклопедич. словарь, М.Н. Власова (СПб, 1998 г.)
«Языческая мифология славян», Т.А. Волошина, С.Н. Астапов (Ростов-на Дону, 1996 г.)
«Легенды предания бывальщины», сборник (Москва, 1989 г.)
«Язычество древней Руси», Б.А. Рыбаков (Москва, 1987 г.)
«Язычество древних славян» Б.А. Рыбаков (Москва, 1981 г.)
«Мужская магия и статус специалиста (по материалам русской деревни конца XIX–XX вв.)» Т.Б. Щепанская Мужской сборник. Вып.1. Мужчина в традиционной культуре. Сост. И.А. Морозов, Отв. ред. С.П.Бушкевич. М., 2001.
