Беседа с Велеславом Черкасовым.
Ветреный день, качаются за окнами стволы и ветви. До календарного начала весны ещё пара недель, но она уже готовит свой последний полёт. Москва тает. Когда отправляешься даже в самую близкую дорогу, которая тем не менее отличается от похода в магазин или на почту, обращаешь внимание на знаки пути. Что же это за огромная белая птица? Каков размах её крыльев? Полярная сова? Ведь и они долетают до наших краёв. Нечто ударило о воздух ещё раз и расправилось, открыв свою сломанную природу. Огромный лист белой ткани, с хлопком расправившись, врезал по веткам высокой березы. Там и осел. «С верхотуры сорвало», — подумал я, выискивая на последних этажах строящейся высотки оставшийся край рекламной растяжки, что теперь трепещет на ветру, маня в полёт культёй. И всё же поломки сами по себе интересны. Кстати, вот этот старый дом, на фоне которого стоит дерево, в чьих ветвях запутался рекламный слёток, тоже сломают под реновацию в двадцать пятом году.
Что случится, когда Москва растает насовсем?
На станцию я приехал рано. С лестницы, ведущей в переход на площадь Революции, прыгает худощавый парень и принимается молотить воздух вокруг ногами и руками. Он едва задевает меня ногой, не то в пьяном угаре, не то показывая невиданный пируэт в своём вдохновенном исступлении. Вид у него, как не сложно представить, блаженно-торжествующий, а взгляд пытается ухватить пустоту во вневременном зеленовато-янтарном освещении станции. Всё ещё не понимая происходящее, тупым взглядом наблюдаю, как юродивый, самодовольно озираясь, прыгает по шашечной плитке. Исключительно по чёрным. Наконец, его по-отечески подзывает молодой милиционер и просит не приставать к людям. На белую наступил. Видать в правилах этой игры, лежащих в пространстве двойного слома ожиданий, «поломка» как она есть делается непогрешимым основанием.
Я стал ждать Велеслава. Сложно сказать, чего хочешь от встречи с тем, кого называют «волхв». Быть может, всего и сразу? Я не найду даже, как рассказать о нём, словно он вырос из толпы как кто-то знакомый. Мы только поздоровались, и уже скоро тянулось полотно колотого шага эскалатора.
— Начнем с того, что повеселее, «Википедия» знает вас на двух языках. Это английский и арабский.
— На арабском? Туда, интересно, как я попал?!
— Я думал, вы мне расскажете.
Смеёмся.
— Ну, на английскую «Википедию» я-то знаю, как попал. Благодаря Евгению Нечкасову. Один его европейский друг проникся идеями учения о Великой Нави и создал эту страничку. Ну, или как минимум поспособствовал её созданию. А вот на арабском я не знаю, как она появилась.
— Мой друг арабист сказал, что, в отличие от английской версии, в арабской ничего не сказано о том, что вы волхв. Там вас называют «русский писатель». Но в российском Интернете вы известны именно как «волхв», и многие интервью с вами начинаются с вопроса вида «что значит быть волхвом?», мне бы хотелось избрать другой путь. Предположим, что содержание этого вопроса ясно, но тогда, стало быть, волхву можно найти и противопоставленную фигуру. Кто это?
— Я не рассматриваю свою позицию в противопоставлении кому-либо и чему-либо. Для меня это скорее шаг внутрь, к центру, за которым меняемся мы сами, вместе с присущим и приданным нам окружением. Путь к себе. А коли так, то какое здесь может быть противопоставление? Разве что те, кто остаётся на поверхности и не дерзнёт заглянуть внутрь себя? Но и это не вполне так. Путь к центру, путь к единству, в той точке, где восхождение достигает цели, снимает любые противоречия. Даже на бытовом уровне отпадает потребность кому-то противопоставляться. По юности такое желание конечно всё-таки возникает, хотя бы чтобы достроить некоторые аспекты собственной личности и стать кем-то другим, пусть даже в собственных глазах. С возрастом личность достраивается, и такое желание естественным образом исчезает. На любом уровне, от быта и даже допустим до религиозных воззрений. Где молодые люди восклицают: «мы язычники, а они нет!», я замечаю в других религиях языческую основу, и не чувствую желания противопоставляться.
На Красной площади вяловато сырела ярмарка в стиле чего-то старорусского, люди скрывали лица ладонями, простирающимися поверх курящихся одноразовых чашек чая и кофе, и ветер низко, собирая морось, нёс к реке веселую песнь подосипших динамиков: что-то «а-ля народное» с гуслями и балалайками.
— Вы говорили, что для вас Красная площадь — значимое место.
— В школе я интересовался историей, и наиболее очевидные и доступные исторические места столицы в те годы были мною исследованы от мавзолея и до этого замечательного храма[1]. Раньше пускали и туда, и туда, сейчас не знаю, последний раз и там, и там был ещё в школьные годы. После только мимо ходил. Ещё в детстве родители брали меня сюда с собой на первомайские демонстрации. Туда тогда все ходили. Шествия произвели на меня сильное впечатление, не в идеологическом смысле, ребёнку это не важно, но сами идущие в одном направлении массы людей, скандирующие лозунги, эта волна общей устремленности — её сила, которая захватывает, увлекает. И уже тогда понимаешь: в зависимости от направления она может быть и страшной, и спасительной. Тогда опять же политический аспект мне был не важен, но лишь само ощущение. История шла дальше, но уже без массовых хождений. С тех пор я не видел такого единения, даже формального. Это интересно: советский строй зацепил некие глубокие традиционные ценности, хотя подавал это в иных терминах.
Мы поравнялись с мавзолеем.
— А что ещё вам кажется языческим в СССР?
— Серп и молот. В самой символике, как, наверно, уже все подметили, — женское и мужское начало, подчёркнутое в рабочем и колхознице. Снопы, монументы в народных одеждах, героизм. Последнего сейчас не хватает. Насколько уж он был естественным в то время, сложно сказать. Сейчас на статуи времён расцвета Советского Союза смотришь как на давно ушедшую эпоху. Эта культура ничего уже не имеет общего с реальностью. Но тогда, по юности, всё это цепляло, хотелось приобщиться к героизму. И в этом есть нечто исконное.
— А если говорить о дне Победы как о русской версии дня мёртвых?
— Можно и так. Сама суть любого праздника подобного рода будет восходить к древним архетипам, языческим по существу. В моём детстве этот праздник воспринимался скорее как день живых по той причине, что много ветеранов ещё было с нами; они были в каждом дворе, каждой семье, они были живы и ходили между нас. Сейчас их практически не осталось, и да, теперь девятое мая — день мёртвых героев, дань русской вальхалле.
— Вы говорите, что сейчас такой героики нам недостаёт, но что вы думаете, допустим, о храме Вооружённых сил России?
— Я в нём не был, и наверно, даже не хочу побывать. Мне видится, что духовный путь не должен быть связан с политикой столь явно. Быть может на этом пути трудно избежать столкновения с политикой, коль скоро он проходит в вот этом нашем мире, быть может, даже она неизбежна. Но когда это так нарочито соединяется, особенно с имперским подтекстом, мне лично это не близко. Но вообще сейчас умение предположить и иметь в виду психологию масс учитывается, это работает. Поэтому люди в таких местах, да, способны испытывать неподдельный опыт и настоящие чувства.
— Вернёмся к истории. В своей книге «Славянская книга мёртвых» вы описываете кощный век. Какие исторические периоды он охватывает?
— Тут возникает соблазн соотнести с какими-нибудь политическими событиями из истории России, хотя если смотреть глубже, видимо, соотносить нужно с образом мысли, который стал доминировать даже не в последние века, но ещё раньше.
— Предположим модерн — кощный век?
— Думаю, что да. Это как раз попытка, во многом титаническая, рационально осмыслить то, что имеет корни за пределами рациональности. Так уже с самого начала закладывается невозможность для модерна достигнуть глубин и подлинности бытия. Скорее всего, каждая эпоха даёт возможность начать игру по другим правилам, происходит изменение в том, как именно мы захвачены этим миром. Приходят и уходят ценности, атрибуты и символы эпохи, но при ближайшем рассмотрении все они являются частью космической игры, порядка, в который мы включены. Что же до тех времен, когда эта игра ещё не началась…
Велеслав усмехнулся, как если бы вопрос перестал иметь смысл. Мы второй раз прошли мимо мавзолея, но уже по другую сторону площади. На чёрном сыром лабрадорите — словно внутренним светом вечно зарящиеся гранитные буквы. Каменный мавзолей поставили в 1930 году, в октябре. Строительство заняло 16 месяцев. Это число несколько раз повторяется в истории сооружения: 16 тонн весила телега для куска породы, необходимой для строительства. Влекомая двумя тракторами, телега проползла за восемь дней путь в 16 километров от Головинского карьера до станции Горбаши. Там на железнодорожной платформе для доставки подводных лодок, у которой было 16 колёс, лабрадоритовая глыба отправилась в Москву. И вот уже 16 лет, как в Москве на параде мавзолей драпируют. В нынешнем году, вероятно, традиция сохранится. Я где-то читал однажды весьма ёмкую штуку: «Парад без мавзолея — это как крестный ход без икон».
— Можем ли мы назвать его, — указываю рукой в сторону склепа, — богом кощного века? Или, на худой конец, самым буквальным «богом на протезах»?
— Мне кажется, что Ленин не является воплощением хтонического бога. На мой взгляд, его рациональность, захваченность и охваченность земными делами и вопросами заставляют скорее соотносить его с титанами — мощными силами, способными переустраивать землю, перераспределять потоки сил. В исконном эллинистическом смысле титаны являются порождениями великой матери-земли, поднимающимися из недр Геи. И в каком-то плане Советский Союз похож на титаническое произведение, но поверхностно, и даже его символическому божеству недостаёт, пусть даже и земной, но глубины. Зашёл ли его образ со временем на какие-то более глубокие пласты? Не знаю, не могу быть уверен. Какая-то поверхностность мне видится в жизнеописаниях, которые должны были бы по идее готовить основу для последующего богостроительства. Эта поверхностность обладает сильным смысловым притяжением, и даже то титаническое начало в Ленине начинает казаться лишь внешним проявлением силы титанов. Да, это видимая земля — земля, из которой растут колосья, в которую хоронят тело и из которой поднимают на свет сталь для орудий. Но это не та земля, которая заповедует вход в нечто иное. В этом образе я не вижу выхода из зримой вселенной, но только дурную бесконечность, возвращающую сюда же, и никуда более. Ленин — «бог» безумия нашего мира. А уж с протезами или без, не знаю.
Мы повернули в сторону Зарядья.
— Мне сегодня сам день предпосылает разговор о титаническом, о технологиях и их поломках, если сказать точнее. Здесь есть некий элемент спонтанности, но ничто не задаёт беседе настроение лучше, чем случайные знаки.
— По дороге были аварии?
— Можно… — я почему-то задумался, хотя в прямом обыденном смысле аварий за сегодня и не видел, — можно, наверно, и так сказать. В общем, опору бы я хотел поискать в истории сегодняшнего дня. На 18 февраля в прошлом столетии, с разницей в семнадцать лет, выпало два открытия: введение понятия «изотоп» в 1913-м и открытие загадочного объекта в 1930-м, который теперь мы называем Плутон. Микро- и макромиры. Изотопы отличают друг друга по массовым числам, Плутон отделили от числа планет, в том числе из-за его ничтожной для их мира массы. Масса — важный параметр для оценки гравитации, которая является одним из видов фундаментального взаимодействия. Фундаментальные силы разграничивают типы взаимодействия элементарных частиц и составленных из них тел, то есть снова — микро- и макромиры, но уже связанные друг с другом. Можно сказать, что это космология кощного века. Вопрос о работе мира в языческой картине, конечно, был бы слишком широким, поэтому я его несколько ограничу: как устроено взаимодействие между человекоразмерным миром Земли и космосом, в котором она падает сквозь пустоту на Солнце? Существует ли для язычника космос?
— Здесь необходимо различать язычество как исторически известные представления, допустим восточных славян в IX–X веках, для которых не существовало понятия космоса как места, куда летал Гагарин. Его и не могло для них быть. Также мы можем представить некое гипотетическое видение космоса теми язычниками, которые строили Стоунхендж, Эль-Kapaкoль, Гoзeкcкий круг и другие памятники. Они ставили ориентированные по солнцу мегалиты, следили за движением того, что мы теперь зовём «небесным телом», но насколько они понимали теперешний космос, судить сложно. Есть, конечно, романтические версии, они же фантастические, когда им приписываются знания, чуть ли не опережающие наше время, но я их не разделяю. Всё-таки развитие научных знаний идёт поступательно по логической траектории, с не столь редкими, правда, прорывами и крушениями, но всё же едва ли эти строители понимали космос так, как мы сейчас можем о нём говорить. Но и это не столь важно, важнее, что мы живём в мире, где научное знание предоставляет такую информацию, игнорировать которую уже нельзя. Язычество принципиально не анти-научно, несмотря на то что в некоторых своих аспектах оно не-научно. Языческое доверие личному опыту, чутью и интуиции отправляет на дорогу, куда не заводит критерий «логики научного открытия». Разве что, могу представить только некое исключение для социологии и подобных ей дисциплин. Но сам по себе подход языческой традиции, что мы прослеживаем в истории, где все древние цивилизации — языческие по определению — Древняя Месопотамия, Древний Египет, Древняя Греция, Древний Рим. На этих цивилизациях, особенно последних, современная цивилизация и стоит. Этот подход не обнаруживает фундаментального противоречия. Традиция сама ставит перед нами задачу переосмыслять мир. Мы не можем оставаться на месте и довольствоваться исключительно мифологической картиной мира. Мифологическая картина мира для нас становится, по выражению Афанасьева, «поэтическими воззрениями восточных славян относительно природы». И этот способ смотреть на мир есть язык, на котором говорит душа, когда она сама, но не рассудок, пытается объяснить мир. Рациональные знания, достигающие рассудка благодаря научным исследованиям, должны иметь рациональные же основания. Таким образом, я не вижу разногласий между научными открытиями, которые язычник может и готов встречать с радостью, и самой языческой душой, смотрящей на природу вещей под иным углом. Наука не мешает размышлять нам о вопросах вида «с каким божеством связывается на уровне символьного ряда Плутон?». Допустим, как современная астрология, размышляющая о трансплутоновых объектах, даже теоретических, присваивая им оккультные описания. В древности ни о каком Плутоне не было известно, и он не включался в план астрологии, но теперь, когда он открыт, пути назад нет. Эпистемологическая петля времени в этом смысле невозможна, мир меняется вослед нашим знаниям о нём. К чему я клоню — мир мифологического осмысления способен вобрать в себя новые, даже чужеродные, элементы и дать им своё объяснение. И более того — скорее всего, у человека есть потребность в этом, ведь такое осмысление достраивает мир, символическое соотнесение богов и открывающихся явлений даёт возможность на более глубоком уровне прочувствовать единство с мирозданием.
— Исключительна ли Земля в языческом космосе?
— Для нас по факту — да. Это наш дом. Но когда человечество будет осваивать другие планеты, а такое, как мне кажется, возможно, думаю, мифология будет меняться. Опять же, языческая традиция не косна. Для наших предков, говоривших об Отце Небе и Матери Сырой Земле, это были непосредственно наблюдаемые небо и земля. Для современных язычников эти вещи становятся более символьными, допустим, речь может уже идти о духе и материи как таковых. В таком виде Мать-Земля становится материальной опорой, которой вверяются идеальные душа и тонкое внутреннее содержание от Отца-Неба. Этот вариант пригоден хоть для Луны, хоть для Марса или Европы. Важный момент: это моё мнение, и я не стану утверждать, что многие язычники сегодня готовы с ним согласиться.
— Мне почему-то вспоминается в связи с этим интересный момент. «Энума элиш» описывает ситуацию «когда наверху не названо небо, внизу земля именем не называлась». Мир появляется от союза Абзу и Тиамат, где первый — бог подземных вод. Как красиво: нет ни неба, ни названной земли, но подземные воды уже есть. Может, конечно, проблема в русском корне «зем».
— В Библию ведь тоже перекочевал этот сюжет: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Думается, это те самые воды, ведь факт заимствования более древних сюжетов в библейские тексты не вызывает сомнений, помнится, об этом у Фрезера была интересная книга «Фольклор в Ветхом Завете». Я бы попытался совместить два этих предания, и на таком пути я далеко не первый, ведь ещё Вячеслав Иванов и Владимир Топоров, два замечательных исследователя, многое сделавших для реконструкции славянской мифологии, в своё время задавались вопросом: «Мать Сыра Земля» — что означает эта сырость земли? Её можно понимать как некий собственный атрибут земли, и тогда можно сказать, что земля и вода как две женские стихии (по крайней мере, в славянской традиции) являются двумя ликами Богини-Матери. Очевидно, что сухая земля не родит, в отличие от сырой земли. Иное толкование объясняет сырость через семя неба — дождём, Небесным Богом-Отцом, в ипостаси ли громовержца или юного бога весны, такого как Ярило, который так или иначе оплодотворяет Землю. В славянской традиции земля и вода вообще близки, например, богиня Мокошь, имя которой Макс Фасмер трактовал через однокоренные «мокнуть» и «мочить», хотя нельзя не сказать, что есть и иные этимологические представления, по функциям, с которыми связана эта богиня, её можно символически соотносить как с водой, так и с землёй. Без учёта других аспектов, к примеру, судьбы. Что интересно, ведь, быть может, именно судьба и есть некая материнская стихия, амбивалентная как сухая земля и живая вода, или живая и мёртвая вода, белая Луна и чёрная Луна — это тоже лики богини. И эта богиня, рождая нашу земную материальную плоть, определяет и нашу судьбу. Здесь можно усмотреть и генетические мотивы: мы многое в силах изменить в жизни, но всё же глупо отрицать определённую заданность, преодолеть которую или невозможно, или допустимо лишь ограниченно, до определённой степени.
Мы прошли мимо церкви Зачатия праведной Анны, что в Углу. Здание середины XVI в. прекрасно отреставрировано в атеистические 50-е годы. Впрочем, внутреннее убранство сильно пострадало за время, пока в церкви заседали разные конторы. Эта старейшая приходская церковь нашего города названа в честь праздника зачатия праведной Анной Пресвятой Богородицы, что отмечается 22 декабря. Родители Девы Марии долго не могли завести детей, пока долгими молитвами не случилось чудо. Но спросит, возможно, читатель: «А отчего она в Углу?» После страшного пожара 1547 г. церковь пришлось строить заново или масштабно восстанавливать, точно неизвестно. Стояла она в то время на углу Китайгородской стены и в указе о восстановлении Елены Глинской именовалась той, «что в углу». Но, вероятно, одноимённый каменный храм находился там ещё в апокалиптическом 1492 г. Так или иначе, Зарядье в XVI в. было границей плотной застройки. На месте Москворецкой набережной и Императорского воспитательного дома тянулся Васильевский луг, вырубленный под строительство в XVIII в. Здесь же рядом была некогда церковь Андрея Критского «на Васильеве лугу, что на Кулишках» — те самые «чёртовы кулички». Ну, или почти, не одним этим храмом помнится урочище Кулишки. Чуть дальше, где сейчас пересекаются Солянский проезд и улица Солянка, высилась церковь Кира и Иоанна на Кулишках. Поговаривают, что дурную славу имел находившийся при ней приют для беспризорников и стариков. Нечистой силе вообще свойственно сгущаться кругом тех, до кого никому нет дела. Сейчас несёт на себе название древнего урочища Троицын храм на Кулишках, что в сторону станции «Китай-город». В нём в 30-е годы было общежитие больницы НКВД. Медперсонал жить там в итоге не стал, и в храме устроили обычную коммуналку. Само слово «кулишки» или же «кулижки» происходит от «кулига» — затерянное в лесной глуши топкое место. Земля с водой. Такая вот судьба.
Идём по Москворецкой набережной. Вода в реке зеленовато-матовая, тяжёлая. Река несёт её в этом русле уже двенадцать тысяч лет.
— Есть ли отдельный бог Москвы-реки?
— У каждой реки может быть свой бог. Пока был жив Велемир из Коляды Вятичей, он называл таких духов берегинями, что, конечно, спорно, но он считал данное в древности историческое название именем берегини, являющейся душой реки.
Немного прошли молча.
— У вас об этом много спрашивали, но всё же. Языческие боги представляются как силы природы, внутренний зов, но могут ли они являться в рукотворных воплощениях? Речь не об идолах, но скорее о божественных технологиях. Евгений Харитонов считает все технологии проявлением титанического начала, а что думаете вы?
— Сложно сказать. Я думаю, что первоначальные лики богов воплощены в силах природы, также они проявлены в природе наших сознания и души. Соответственно, Перун — это не только гром среди неба, но и воля к преодолению внутри нас. А что касается рукотворных вещей, здесь есть один момент. Я бы, быть может, и согласился с Евгением и сказал: «да, эта надстройка надприродная может оцениваться как титаническая по сути». Но можно подойти с другой позиции. Люди являются сотворцами богов, и на стыке этого со-творчества, когда божественный импульс прозрения, духовная инспирация наполняет человека, он начинает творить волю чего-то большего, чем он сам, волю того, что за ним стоит. И как знать, нет ли в этом идущих из божественного мира поисков преобразования материи, новых подходов к взаимодействию всего сущего. Но окончательного ответа у меня нет. Лишь отвлечённое рассуждение.
— Но теоретически такие технологии могут быть?
— Чтобы утвердительно ответить, нужно привести пример, но у меня его нет. Встаёт вопрос: а что мы вообще считаем богами? Для меня боги — это аспекты сознания. Для создания технологии определённые аспекты сознания нужны, но в технологиях это сознание уже не присутствует, оно является тем, кто стоит за творчеством, но в самом факте творения, когда мы пишем стихи, допустим, или рассказы, философские трактаты, нашему письму предшествует состояние озарения, ясности, гармонии или, может быть, боли, внутреннего конфликта, утраты, и это состояние воплощается в «буквах». Сами по себе буквы едва ли несут прямое божественное послание. Когда их прочтут другие люди, в них проснётся собственная божественная природа, и интерпретация будет другая. Но дело ведь не в буквах, буквы являются только способом одного божественного лика отправить послание другому, который опознает это послание через своего носителя, то есть человека.
— Но помимо стихов люди создают ещё и более грубые произведения, допустим, табуретки. Древние греки обращали внимание на это разделение. Стоит ли нам подчёркивать качественную разницу между искусством и инженерно-ремесленным созиданием?
— С одной стороны, сам процесс сходный, с другой — потребности и мотивации, которые двигают людьми в этих случаях, бывают весьма разными. Когда ты делаешь табуретку, потому что не на чем сидеть, в этом не поёт душа. Она, конечно, участвует в процессе, но рациональная цель важнее, душа тут часто не при чем. Хотя, конечно, и табуретка может быть произведением искусства. Другой вопрос, что поэзия поглощает человека, вводит в состояние, когда не можешь не писать. Одержимость собственным гением, пусть это даже и совсем небольшой гений, который не ведёт к достижению практических целей, а является выражением души, которое внешне не имеет ни пользы, ни смысла. Недаром Платон хотел выгнать из своего чудесного города всех поэтов. Можно, конечно, что угодно свести к грубому и практическому: писать стихи к первому мая и дню товароведа, которые будут полезны, ведь они поднимают боевой дух и приносят автору социальный капитал. Но жизнь сложнее. В человеке уживаются как иррациональный, так и рациональный моменты. Оба губительны в своих чистых проявлениях.
— Но люди созидают ещё много чего другого, социальные институты, к примеру. Вы как-то раз сказали, что если язычество в России будет признано официально, то это будет началом его конца. Начнутся раскол и делёжка, борьба за административный ресурс. И всё же, социальные сущности: община, государство, университет и больница, армия, тюрьма, бюрократия и экономика. Как они соотносятся с принципами языческого созидания?
— Я не помню, чтобы кто-то из язычников как-то особо привечал духа тюрьмы. Даниил Андреев, помнится, относил такие души, такие эгрегоры, к демоническим сущностям, порождённым сознанием, не изначальным. Возьмем, к примеру, общину. В ней всё зависит от людей. У любого явления можно умозрительно представить душу, есть даже такая психологическая практика, когда берётся абстрактное понятие, и человек воображает его одушевлённым, пытается очертить его душу в определённой форме. Такое представление полезно как для понимания изучаемого предмета, так и для осознания определённых наших аспектов его понимания. С общиной всё то же самое. Мы порождаем социальные сущности, это так. И демиургия, как сказал Шри Пелевин, есть страшный грех, но он неизбежен. В зависимости от мотивации, от тех сил, которые в процессе творения нами руководят, как в примерах со стихами. Зачем в обществе то или иное явление? Что оно собой олицетворяет? Это ведь может быть как венец его злобы, отчаяния, ненависти и гнева, так и результат созидающих сил. Душа явления сохранит в себе посыл творцов. Правда, в современном обществе почти любое такое творение в состоянии лада, понимания и гармонии творцов представляется чем-то утопическим. На общество проецируется состояние борьбы множества держащих друг друга за яйца Мюнхгаузенов, летящих в сплетениях финансовых годов и томов отчётности. Их чудовищная коллективная фантазия, помноженная на ежесекундно причиняемую друг другу боль, разрушительна. Пусть даже в этот момент один из них ухватится за трибуну и заглаголит высоким слогом, на свет не явится чего-то качественно разнящегося с больной круговертью, откуда это слово было выброшено. Если бы созданные человеком вещи и призванные им же явления вокруг несли больше доброты в своих душах, то и мир был бы совсем другим. Но мы этого не видим, к сожалению. Мы творим то, что в нас есть, и даже если формальная цель благая, важно то, что в действительности полнит автора. И здесь не важно, табуретка ли это или конституция, — в мир проецируется то, что в действительности наполняет нашу природу, наше сознание.
— Звучит как кантианский ответ. Я позволю себе ухватиться за словосочетание «душа вещи» и спросить: насколько допустим панпсихизм в вашей языческой картине мира в том смысле, что свой уникальный духовный путь может иметь и мост, и бордюр, и зверь в лесу?
— Можно порассуждать. Теософы в свое время предполагали, что разные природные царства имеют свою последовательность духовного восхождения. Есть минеральное царство, растительное, животное и вот — человеческое, и каждое из них развивается определённым образом. И души в иных царствах могут быть групповыми. Положим, у каждого отдельного камня может не быть своей души, но у всех камней вместе, душа всего гранита как такового на планете за миллионы лет своего существования обретает сумму собственного опыта. Об него бьют волны, кругом извергаются вулканы, стучат звонкими кирками каменотёсы, выбивают из него бюст Сталина. Влияние идёт, и у собрания вещей накапливается опыт о себе в мире. Есть и другой подход. Согласно нему любой наделённый человеческим вниманием предмет, который является культовым или попросту ценным, интересным, может вместить в себя некого духа. Священный почитаемый камень на вершине холма, помимо выражения незыблемых и непоколебимых идей Мировой Горы, Центра Мира, Мирового Сердца, может нести в себе зародившийся, намоленный людьми дух.
Мы прошли под гудящим Большим Устьинским мостом. Говорят, что арки главного пролёта выполнены из стали марки «Специальная Дворец Советов». Может быть, эта прочнейшая сталь является одним из немногих следов так и не законченного монумента-небоскрёба. Помимо стали в этом мосту, мне известно как минимум два других реликта: первый — величественная станция «Кропоткинская», являющаяся архитектурной вариацией на храм Амона в Карнаке. Даже свет до начала XXI в. был приглушён, создавая мистический полумрак, а в вазах зеленели тёмные растения, напоминавшие пальмовые ветви. Раньше она так и называлась «Дворец Советов», здесь даже были ступени, ведущие в стену. Однажды за этой стеной должен был открыться подземный ход во Дворец. Но этого так и не случилось, и теперь второй выход ведёт на улицу к храму Христа Спасителя. Другой реликт расположен через дорогу от храма. Из наземного ансамбля Дворца Советов это единственный реализованный элемент — причудливая бензоколонка в стиле ар-деко на Волхонке. Одна из старейших в Москве, самая близкая к её центру. Заправиться на ней, правда, нельзя — колонка режимная, по замечанию Рустама Рахматуллина, «последний рудимент» института государевых конюшен.
Когда мост, сбрасывавший дорожную слякоть всеми металлическими порами своего тяжёлого тела из стали несбывшегося храма, остался за нашими спинами, и гул этого раненого чудища стал помаленьку стихать, Велеслав продолжал:
— Добавлю, что соглашаться с теософами или нет — вопрос дискуссионный, я же просто не могу не отметить, что их взгляд по-своему интересен. С точки зрения язычества можно привести ещё одно наблюдение: человек ведь — не только душа, которая чувствует и воспринимает, но и дух, способный проделывать над собой работу. И в граните, в отличие от человека, может не найтись духа, чтобы он мог сознательно вести свое духовное восхождение. С другой стороны, конечно, и не все люди достигли состояния, когда духовное восхождение есть не влечение, но осознанный акт. На каком-нибудь высоком уровне миропонимания человек и сам отбрасывает все мелочи и нюансы земной жизни и отдаётся её Потоку (с большой буквы, разумеется). Но это приходит не в начале, где как раз необходимо, как мне кажется, простроить свою личность, отделиться от мира, проработать свою волю, чтобы только затем вернуться. Но уже иначе.
— Хорошо. Предположим тогда, что вместе с теми чувствами, будь они добрые или болезненные, вместе с теми душами, что нас окружают, вместе с камнями и реками — все вместе мы строим общий мир. И внезапно в мире что-то ломается. Поломка с заглавной буквы, которая обнажает неправильность наших отношений с миром, соседями, с нами самими же. Что язычество предлагает делать в ситуации, если полученный мир сломан?
— Не знаю, но кажется пути только два: идти путём преодоления либо разбираться в причинах, чтобы понять суть слома. Допустим, следуя второму пути можно, например, увидеть антиприродную суть ситуации и постараться иначе построить свои отношения с внешним миром. То есть если вопрос звучит «как определить, в каком случае как поступать?», то раньше в таких ситуациях обращались к сведущим людям, настроенным на мир иначе, будь то шаманский транс или любое схожее состояние, в котором нужный человек мог посмотреть на мир под другим углом, вне рамок дневного состояния сознания. Потому что как тогда понять: когда преодолевать, а когда следовать Потоку?
— В нашем языке есть выражение, по всей видимости, заимствованное, когда о человеке говорят, что он «сломан» или «что-то в нём надломилось». Здесь то же самое, или же дело обстоит иначе?
— Наверно, в каждом случае по-разному, иногда ломается один аспект личности, иногда обрушивается часть картины мира. Если мы очень сильно отождествляли себя с какой-либо частью собственной картины мира, то её обрушение, безусловно, становится не просто болезненным, но фатальным. Некоторые люди после пережитых катастроф, которые как бы «внутренние», уже не могут собраться. И здесь опять может спасти духовный подход к вопросу: отказ от отождествления себя с собственными порождениями. Как в акте творения, человек должен уметь отпустить собственное произведение. Вот написал некто стих, этот стих должен жить своей жизнью, он в любом случае будет ею жить. И если создатель будет бегать за каждой газетой, скупать тиражи, уничтожать тех, кто ругал его работу, или напротив, собирать тех, кто хвалил её, такой человек подводит себя к зависимости от прошлого, и велика вероятность, что больше он ничего не напишет. Он останется рабом когда-то совершенного акта творения и превратит свою жизнь в ничто. Такие вещи нужно уметь отпускать. Любая наша картина мира несовершенна, любое наше описание универсума недостаточно. Это касается и качеств нашей личности. Если это держать в уме, то можно пережить любую личностную поломку, собраться заново, переконструировать себя. К сожалению или к радости, процессы человеческой психики во многом машинальны, и контур личности не так уж далёк от машины, как это может показаться. Когда начинаешь изучать то, как человек реагирует на что-либо, пусть даже на собственном примере, начинаешь задаваться вопросами: «а почему я реагирую именно так?», «это действительно я так хочу, или меня так научили?» Когда начинаешь в этом разбираться, то вдруг видишь, насколько мы механистичны, насколько мы машинальны в вещах, представлявшихся романтичными, настолько личными и возвышенными, уникальными и неповторимыми, как вдруг оказывается, что это и не лично, и не уникально, и не неповторимо. Плохо отлаженная машина. Не говоря уж о том, что всевозможные сбои в сознании, просто ненормальность, присутствуют в каждом человеке. Порой чтобы сделать глубокий правильный выбор, исходя из души и своей собственной воли, нужно не только разобраться с причинами своих поверхностных устремлений и желаний, но и вычистить помехи в сознании, которые могут оказаться достаточно серьёзными, чтобы не дать реагировать на мир во всей его полноте.
— Вот кстати, снова же возвращаясь к кощному веку. Его временным спутником является капитализм, задающий условия, в которых человек пребывает в постоянных депрессиях, в нарушениях аутентичного существования. Можем ли мы описать этот век как время поломок? Это эсхатология сломленности человека, сломленности мира, к чему она в итоге приведёт?
— Сложно сказать. Видимо, мы действительно можем провести такое соответствие. К чему приведёт такое состояние вещей? Возможно, к новому эволюционному витку человека, потому что, как говорится, «благословенно препятствие, мы ими растём». Если внешняя среда нас угнетает, ломает, то ведь найдутся меж нами и те, кто преодолеет, останется целым или найдёт новый способ взаимодействия. Будущее будет за ними. Тем более, что если нас вот изъять, с этой улицы, где ездят машины, где зелёная река и лужи в бензиновых разводах, где нас отвлекает городской гул — как фоновый звук, как ноль тишины, где витает вонь выхлопных газов; если нас отсюда изъять и посадить на вершину Гималаев медитировать, то тамошняя внешняя гармония в нас постепенно поселится. Но будет ли это подлинным состоянием действительной свободы? Мне иногда кажется, что состояние внешнего давления неблагоприятной среды учит лучше, и, проходя внутренний путь преодоления, мы обретаем нечто более значимое. Наконец, переселись мы на лоно природы, мы, быть может, станем ничем, но только зеркалами её внешней благости. Её настроение не будет нашим. Если человек не способен работать над собой, то ему, конечно, лучше жить где-то далеко от этого. Но ведь можно и не впускать в себя кощный век, можно носить свой золотой век внутри.
— То есть город можно из себя изжить?
— Не уверен, что это вообще нужно. Он лишь кирпичик опыта в кладке здания. Даже чтобы сказать «я не выбираю это», мы должны «это» знать. Человек из глухой деревушки, где к 30 годам впору спиться или сторчаться, для него попасть в Москву — предел мечтаний. А для меня как человека, который здесь родился, сейчас, к середине жизни, сильно желание, наоборот, уехать в Карелию. Может быть, я хочу уехать из города, да. Но нужно ли его окончательно изжить из себя? Вопрос: что мы выбираем? Хотим ли мы продлить опыт или хотим его отбросить, опять же на его основании, уже встретившись с ним и под его влиянием изменившись.
— Постоим там? Тут красиво.
Мы спустились к самой реке, на захламлённую или же просто оттаявшую пристань. Мы смотрели на реку, и я спросил:
— Вы сказали, что даже на вершине Гималаев спокойствие будет внешним. Но что если среда задаёт условия, в которых необходимо измениться до полной неузнаваемости, как вы сказали, «новый эволюционный виток». Как родноверие смотрит на перспективы постгуманизма, если, допустим, станет невозможным существование человека как он есть сейчас, и выбор станет умереть человеком либо загрузиться в машину. Будет ли родноверие тогда, когда человек перестанет быть человеком?
Велеслав засмеялся.
— Это будет вопрос к язычникам того времени, когда ему суждено действительно прозвучать. Им придётся отвечать на него так же, как нам теперь, ищущим ответы на стоящие сегодня вопросы. Но от чего не поразмышлять? Для меня язычество — универсальная религия, универсальная мировоззренческая система, которая может выжить в любых условиях и которая может сопутствовать человеку, в какой бы форме он ни был. В этом смысле смогут ли люди постчеловечского общества быть язычниками? Мой ответ: да, смогут. Будут ли они славянскими родноверами? Я не могу знать, сохранится ли славянство. Нравится мне это или нет — другой вопрос, и он не имеет смысла. Исторический процесс идёт вне зависимости от того, что мне нравится. Мои личные предпочтения в плане русской культуры, русской природы и так далее — это, в конечном счёте, всё то, что сформировало мою личность, и то, что мне представляется личным и родным. Но если я изначально буду взращён в консервной банке, например, и буду в ней бороздить просторы космоса, как же я смогу идентифицировать себя как славянин, если во мне изначально нет ничего этого? Допустим, кроме славянской генетической памяти, которая, несомненно, важна и будет на меня влиять, но тот выбор, который я буду совершать, будет уже в других категориях. Да и выбор мне будет даваться из другого. Тут стоит отметить важный момент. Я рассматриваю язычество на трёх уровнях. Первый — универсальная мировоззренческая система, вечная, приложимая к любой эпохе и любому состоянию. Второй — развитый культ, связанный с конкретным местом и конкретной исторической эпохой, например, язычество восточных славян накануне крещения Руси. Потому что если мы возьмем язычество славян в том виде, свидетелем которого был кто-то, как к примеру Прокопий Кесарийский, то это, видимо, будет уже другое язычество, как совершенно иными будут и современные формы язычества восточных славян. И современное язычество никогда не будет таким, каким оно было в IX в., оно и не сможет. На третьем уровне я вижу язычество в быту. Его часто обсуждают и иногда путают с суевериями. Скажем, есть язычество города, есть ощущение домового, которым располагают и те, кто не верит в домовых, или те, кто принадлежит к религиозной традиции, которая запрещает им считать домовых чем-то хорошим, но тем не менее они будут…
— Оставлять им конфетки на блюдце.
— Да-да, вот это есть. Есть пережитки, и чаще всего они остаются в быту, и целый пласт этнографов исследует именно низшую мифологию, бытовое язычество, пронизывающее повседневность. Интересно, что если на верхнем уровне победило христианство, то на нижнем, безусловно, победа за язычеством. Другое дело, что на язычество наплелось очень много примитивных представлений, связанных попросту с уровнем развития человека вне зависимости от его религии. И если мы говорим о язычестве как об универсальной системе воззрений, то оно будет и после современного человека, при трансгуманизме и постгуманизме. Но вот национальные культы со своей спецификой исчезнут. Видимо, у них есть своя историческая судьба с весьма абстрактной точкой рождения и такой же размытой перспективой увядания. В современном мире это уже видно. Если в России преимущественно развивается родноверие, потому что мы опираемся на родные корни, и нам это кажется важным, именно преемственность традиции как мы её понимаем, с чем можно спорить, говоря «нет, вы не так всё это понимаете!» Но нам принципиально желание следовать национальной традиции, и это выделяет родноверие на фоне неоязычества вообще. Неоязычество само по себе таких целей не ставит. В Америке, например, будет развиваться викканство, потому что… ну какие там родные корни? Индейцы? Это слишком далеко от народов-колонизаторов, которые и создали США. Эти переселенцы из очень разных народов, и там (в Америке) будет культ синкретический, смешанный. И это неизбежно, именно такой вариант и победит. Хорошо это или нет? Не знаю. В каждом подходе есть свои слабые и сильные стороны. Пусть в мире существует и то и другое, ничто не мешает ему параллельно существовать.
И солнце играло на бензиновых разводах. Мы вернулись наверх и пошли в сторону Таганки.
— Я так понимаю, вы сейчас поедете к другу за книгой?
— Да.
— И ваша биография прочно связана с книгами, как я знаю. «Читать как дышать?» В России вообще нет такой уж прочной книжной культуры и культуры учёности, уж как мне это видится. То, скорее, черта Востока.
— Исторически, по крайней мере в последние века, грамотность была уделом немногих, хотя это, видимо, не всегда было так. Исследование новгородских берестяных грамот показало, что процент грамотности был достаточно высоким. Он был повторно достигнут чуть ли не в двадцатом веке только. Причем грамоты относились преимущественно к бытовой переписке. Совсем бытовой, как если бы мы читали теперь СМСки. Для меня же чтение по юности было очень важно, я много читал. Теперь читаю выборочно, по интересующим темам, допустим, как в последнее время, когда я пишу книгу и читаю по большей части те места, в которых я знаю, что искать. Чтение для меня сегодня похоже на спортивное ориентирование. По крайней мере, в практическом ключе. Нужно ли читать всем? Да так и не стоит вопрос. Каждому своё. Кто-то идёт через интеллектуальный поиск, кто-то — нет. Для кого-то интеллектуальный поиск вообще не связан с информацией, которую можно передать через книги. Они больше опираются на опыт проживания. Мне же кажется, что прежде такого этапа необходимо предварительное освоение понятийных языков, которые существуют хотя бы в твоём направлении. Иначе ничего запредельного не получится. Иначе будет раз за разом появляться один и тот же велосипед, но вот досада — за разным авторством. Для примера, в современном родноверии, которое я наблюдаю с 1998 года, непосредственно в нем участвуя, я вижу, как у нас возникает большое количество дискуссий и споров по поводу функций и свойств разных божеств, но когда начинаешь читать исследователей, даже не фантазёров, а действительно обстоятельных людей, то вдруг обнаруживаешь, что все наши дебаты и пересуды уже были в XIX и XX веке. Даже раньше. Новых тем почти нет. Когда я был юным и считал себя единственным язычником в стране, это, конечно, давало мне колоссальный заряд внутренней энергии, пробуждало невероятную пассионароность. Сейчас, когда я знаю больше, такого уже нет. Но это ещё не значит, что какие-то вещи не необходимо заново открывать самому. Каждый в детстве учился ездить на велосипеде, и этот опыт каждый должен был пройти сам. Так нам становится понятен план внутреннего содержания и ценности того же язычества.
— Нужно уметь падать, да. У меня такой вот вопрос ещё остался: двадцать лет вашей жизни были связаны с книжной ярмаркой в «Олимпийском». На стыке 2019–2020 стадион сломали. Что это значит для вас?
— Я не испытывал привязанности к его стенам. Как части мира, который уходит, может быть, и печально вослед посмотреть, но так уж устроена жизнь. Уход подразумевает обновление. Прямо сейчас меняется отношение к чтению, отношение к тексту, к книге, меняется мир, и «Олимпийский» (имеется в виду разрушение площадки крупнейшей книжной ярмарки) — очень частный случай этого изменения. Но не думаю, что станут читать меньше. Только форма изменится, и чем мы крепче к ней прикипели, тем больнее расставаться.
— Что вы пожелаете нашим читателям?
— Читать лишь то, что найдёт отклик в душе. Чтобы чтение вело не перебирание букв, но душевное восхождение.
Нас ждал обратный нисходящий шаг эскалатора метро.
***
Высоко. Ничтожно в разрядах высотности застройки, но так высоко для меня на её фоне. Я смотрю на крышу подъезда. Это, кажется, рубероид, поверх него — бутылки, мятый пакет, листья, уж сколько сезонов лежащие; ёлка, некогда живая, а теперь остов, скелет в россыпи серых иголок, очерчивающих, как мел, силуэт кругом тела. Мусор — вот что точно останется от нашего века. Ночь кругом московская, янтарно-серо-пасмурно-чёрная. В нашем городе зимой не видно неба. Как и сейчас. А на смоляном, но уже остывшем ото дня рубероиде крыши подъезда лежит, как марсианский сфинкс, пакет. Его левая половина похожа на волчий череп, правая раздавлена тьмой, отброшенной фонарём.
Я часто думал: что будет, когда Москва растает насовсем?
[1] Храм Василия Блаженного.
