Статья посвящена вопросам функционирования сюжетов славянской мифологии в литературе XIX и XX веков. В этом исследовании заложена конкретика славянской мифологии как использованная в литературе, так и типологическая характеристика функции мифологических аллузий в литературных произведениях различных периодов. Автор рассматривает способы обработки славянских мифологических мотивов (такие как пересказы, префигурация и инкрустация), а также указывает на наиболее часто встречающиеся функции литературных мотивов в структуре литературных произведений (декоративные, творческие, идеологические, познавательные и историософские).
Ключевые слова: Славянская литература, фантастическая литература, славянская мифология, интертекстуальность.
Литература не только берет свое начало в мифологии, но и часто сосуществует с ней. Это видно на примере славянской литературы. Мифологический ономастикон образован в них именами и именами божеств и демонов, имеющими три важнейших источника: христианский, греко-римский и коренной фольклорный, отсылающий к традиционным верованиям языческих славян, существующим в пережиточной форме и по сей день. Некоторые исследователи, вероятно, добавят к ним и другие источники (восточные, западноевропейские и др.). Однако это не меняет того факта, что именно верования и мифология дохристианских славян являются главным, после вышеупомянутых, источником литературных мотивов и вдохновения, остающихся в этом тематическом кругу.
В отличие от исследований классических мифологизаций, относящихся к мифологии греков и римлян, отслеживание сюжетов и мотивов славянской мифологии в литературе имеет дополнительные последствия, касающиеся самого источника вдохновения и художественных ссылок. Они отличаются, во — первых, статусом-в то время как первые чаще всего являются результатом чтения (чисто литературного характера), в случае последних иногда можно говорить об их ценности как об этнографическом свидетельстве, нередко увековечивающем обыденный образ народных верований, функционирующих в пережиточной форме до наших дней. Второй вопрос касается необходимых терминологических уточнений. На самом деле трудно говорить о мифологии славян в собственном смысле этого слова (как о сборнике мифических текстов). Поэтому в этой статье под термином "мифология", как и в более поздней литературе по вопросам, я буду понимать" систему олицетворений, аллегорий и символизма, выражающих отношение человека к миру " [1, 23] или более широко: совокупность всех мифологических мотивов родного происхождения.
Такое широкое понимание мифологии характерно, впрочем, для более поздних религиоведческих исследований, в которых утверждается, что: "мифология-это не, как принято считать, совокупность мифов какой-то нации, а идеологическая структура, проявляющаяся в какой-либо" буквальной" форме " [А. Я. Греймас, цитируемая а.10, 12], причем совокупность литературно сформированных сакральных текстов может быть одной из форм выражения этой структуры, в то время как другой ее формой могут быть хотя бы имена мифических персонажей, с чем мы имеем в мы сталкиваемся чаще всего. Такое терминологическое уточнение имеет еще и то преимущество, что позволяет избежать обсуждения обоснованности взаимозаменяемого использования таких терминов ,как" мифология"," религия"," верования", которые в прошлом занимали некоторых исследователей раннесредневекового славянства; а также введения в обсуждение новых терминов (таких как полидоксия, сакрология и т.), которые лишь излишне затуманивали бы картину предмета рассмотрения. Под мифологией я подразумеваю, таким образом, не только рассказы о деятельности богов и героев строго смысла (те, что в источниках, касающихся славянства, скорее всего, не появляются вообще или появляются в остаточном виде), но и сам их предмет — пантеон богов, богинь и славянских демонов и, следовательно, мифологический образ мира в целом.
Цель настоящей статьи-попытаться ответить на вопрос: как функционировали в литературе нити традиционной мифологии славян и в чем заключалась их специфика как литературного материала в творчестве писателей XIX и XX веков. Мое намерение состоит не в том, чтобы составить исчерпывающую литературную картину этих верований, а лишь в синтетическом изложении особенностей и характерных особенностей функционирования мифологической лексики в произведениях рассматриваемого периода.
Существует богатая тематическая литература, посвященная сюжетам славянской мифологии в национальных литературах. Одной из первых важных работ на эту тему была докторская диссертация Барбары Шубик о славянской мифологии в русской литературе в начале XX века, защищенная в 1973 году в Вене [11]. Автор обсуждает в ней стихи К. Д. Бальмонта, С. Городецкого, В. В. Хлебникова, Б. А. Пилъяка и А. Н.Ремизова, а также некоторых других русских поэтов периода модернизма с точки зрения возникновения и роли сюжетов, происходящих из мифологии древних славян. Еще одной заметной монографией, связанной с этой проблематикой, стала книга Антона Хенига о славянской мифологии в чешской и славянской литературе [3]. В нем автор анализирует мифические мотивы в художественной литературе XIX века, последовательно обсуждая: историческую тематику (борьбу славян с немцами), легендарные сюжеты, аллегорические трактаты, фольклорные вдохновения, политические произведения, а также идиллии и идиллии, в которых появляются мифологические и псевдомитологические имена. В польскоязычной литературе вопросы важной позицией является работа Тадеуша Линкнера под названием. Славянская мифология в литературе Молодой Польши [5], хотя и раньше эта тема появлялась в различных причинах и разработках восприятия сюжетов Отечественной мифологии в прозе и драме.
Последней попыткой разработать тему славянской мифологизации является, обсуждая этот вопрос на материале украинской литературы, диссертация Анны Николаевны Василенко [12]. Автор рассматривает этот вопрос с точки зрения литературной ономастики. Объектом ее интереса является творчество украинских романтиков, признанное целостно — ее интересуют и проза, и поэзия, и драма. Эта работа междисциплинарна и явно вдохновлена идеями современных этнолингвистических исследований, поэтому мифологическая номенклатура здесь рассматривается не только как элемент идиолекта отдельного художника — писателя, но и в контексте взаимосвязи языка и культуры, как средство выражения (и создания) исторически обусловленной национальной лингвистической картины мира.
Рассматривая вопрос о взаимоотношениях между литературой и славянским мифом, напрашивается прежде всего вывод об их сюжетном и строго национальном характере. Первая особенность тесно связана с основной нитью этих соображений, то есть проблемой сближения сюжетов между литературным произведением и мифом. Вторая представляется главной отличительной чертой славянских мифологизаций, отличающей их от универсализма классических отсылок. Для использования этой работы я принимаю здесь типологию превращения мифа в литературу за Генрихом Маркевичем [6, 57-58] и Станиславом Стабрилой [9]. Речь идет прежде всего о таких процедур формальны, как renarracja, переосмысление, prefiguracją, трансформация, взаимодействие и инкрустации.
Эта типология при определенных оговорках может быть отнесена к более широкому горизонту мифологического вдохновения в литературе, чем просто прием классических мотивов. "Эти конвергенции, — писал Г. Маркевич, — рассматриваются чаще всего как филиации, т. е. генетические связи. Простейшим случаем здесь является ренаррация, повторение традиционного мифа, встречающегося, например, в текстах древних мифографов или современных этнографов. Однако в литературе чаще всего встречается уже трансформация мифа " [5, 57]. Кажется очевидным, что в случае славянской мифологизации чаще всего можно встретить ренаррацию, инкрустацию и префигурацию.
Ренаррация происходит, прежде всего, там, где повторяется (или расширяется) отрывок летописного описания культовых устройств и языческих верований, взятый из средневековой литературы. Наиболее распространена она в исторических (или популярных) романах, с этой обработкой связан также ряд "иллюстративных" стихотворений, изображающих персонажей славянских богов или демонов и приводящих их описания и характеристики. В произведениях, где можно найти славянские ссылки в стилистическом слое, часто используются инкрустации (стилистические средства, такие как метафоры, намеки и сравнения, встречающиеся в основном в поэзии) и префигурации. Здесь особенно интересна префигурация (аналогичное отображение). "В литературных произведениях, где была применена префигурационная техника, связь между мифом и его современной реализацией раскрывается в виде некой системы аналогий, видимых в судьбах главных героев или в структуре представленного мира" [6, 57]. С этим обращением мы сталкиваемся чрезвычайно часто, особенно в поэзии на патриотическую тематику, когда мифические фигуры переносятся из вневременного мифического пространства прямо в реалии славян 1. пол. XX века, как свидетели и комментаторы политических событий и т. (обычно, чтобы подчеркнуть идейное произношение произведения.)
Особенно характерны в этом контексте, с одной стороны, попытки мифизации истории "в Славянском духе", заключающиеся в применении префигурационной техники в отношении политических и исторических вопросов — мы встречаем здесь m.in. языческие божества как покровители и Мстители славянских дел на бурной арене истории борьбы с германской стихией:
Черная ночь была, когда я понял твой шаг
Балканы взывали сквозь бурю и мрак
И сербских повстанцев пел зов, и
Пышная русская кровь воскресила тебя,
языческая, славянская, Свантевитская.
И встал огромный от моря к полям,
А в глазах таилось упорство и боль
Сквозь призрачные глисты, сквозь призраки ста городов
тянулся молчаливый плечом к звездам языческий, славянский Свантевит.
Вы слышите разбойников, рыцарей эс эс
Как он несет в ваших руках гибель и конец
Языческий, славянский Свантевит.
Лешек Голиньский, Свантевит; цитируется за: [7]
Ссылки на историю Польши и Второй мировой войны в связи с божеством, по-видимому, также в следующем стихотворении:
Это Свантевид на лошади с гривой белее молока,
что кусает удила и стул искры молнии?
Что это за вихрь Арконы затягивает?
Небеса, он должен гореть?
(...) Снова корсарские корветы в железе закованных готов вонзились кровавым шипом в грудь синей команды- — Неужели это было предзнаменованием ругийских Гонт? — Неужели жертвоприношения крови требовали балтийские боги?
Ибо от борьбы-до смерти — жизнь или смерть есть расплата, пока жизнь не равна небу-такому синему, как море-и-как вырвать из истории сентябрьские дни Вестерплатте?! — От Ливонии до берега Померании.
Юзеф Буйновский, Сказка о Балтийском море, цитируется а: [7] в контексте военной, политической тематики очень типичны, кроме того, образы, использующие двойной параллелизм планов (мифического и реального) и противопоставляющие две вражеские армии (славянскую и немецкую) двум также сражающимся по разные стороны мифологическим существам, процедура, очень хорошо заметная в стихотворении Франца Халаса Баррикада, посвященная многодневному восстанию в Праге в мае 1945 года:
Смерть подкасана вышла
Она приветствовала партизанский город.
(...) Немкини Смерть-Немкини Смерть
Идет взгляд влетает в небо приветствует батареи Морана наша Морана наша командует
Держись, держись, держись до упавшего победа близка (...)". [2, 135-136]
Несколько схожим в этом отношении является и стихотворение Платона ворон, за исключением того, что здесь мифологические существа (дух леса, Русалка) выступают в качестве помощников Партизана, сражающегося с немецкими войсками, символизируемых здесь (или воображаемых как) сказочные по своей сути хтонические животные:
Я-то, что мосты рвали.
Я не прятался в скальном гроте, вековых дубов шума не слушал, но в партизанской лачуге лежал, (...) С седобородым лицом
Спрашивал меня лесной дух: "ты разрушил мосты?". "Так..."
Она наклонилась надо мной.
Красивая Русалка. Всю ночь просидела,
Ремень винтовки косо пробежал по груди, туман мягко окутывал ее вуалью. Вздохнув, Русалка запела: "почему бы не спросить об этом? Ведь она даже спросила шиповника: — я красивая?"
А есион никогда не публикует свои списки: "Ты наджпьенкнейша, помьендзы нами, Уратуй мни,
Бо над Прутом бленкитным
зосталы мосты йешче никогда не збурзоне,
По кторыч пельцно Зле, окружне, Дзики Венже зелоне". " -
(...) Wybuch poszarpał przęsła i filary. На Подкарпатье ручей Бжеги Жеки протекает в Грозном, в Радосном джазгоце.
Платон Воронько, Ja jestem tym, co mosty rwał..., пшел. Влодзимеж Сегал; цит. за: [7]
Например, другей строны, на пшикладзе баданыч текстув можемый докладний пшеследзич прорабатывает демонизацию пшецивника политического, врога — чи бендзе для агента немецкого, офицер СС, диктатор Радзецкий с одним из главных героев роли одгрива техника инкрустации и лексика демонологическая ( упиор, змора) ужита с искрящейся метафорической любовью яко складника фразеологизмов (пороуна), в деревне взмокния (zintensyfikowania) пшеказу (нп. к Владиславе Броневской, Шпицель; чи к Мале апокалипсии Тадеуша Конвицкого). В настоящее время существует множество возможностей для решения проблем, возникающих в Варшаве в связи с проведением исследований Пшез Маркевич и Стабрилен на ужитек-Бадене над митологизацями, а также для решения проблемных вопросов в области образования. Однако при попытке и применении становятся очевидными явные различия, а также явные культурные и исторические условия славянского материала.
Ниезвикле важным загадочным шуткам, яко родзаю пшыволания литературная схематув фабульных и постаци мітичних спільняў с текстурой литературного произведения. Функциональная характеристика типа интертекстуальные отношения характеризуются динамикой. В Наджеснийшихе, в Кторых Ствердзич могна навиазания до сероко розумяней с словенской (на востоке Нижней), демононимия спалнялы, проповедь всеобщего веселья, идеологическая борьба с сатирами, политическая и политическая полемика. бендонц нп. в то время как другие известные писатели, такие как В.И. Шлачецкий, г. г. Шужи, г. Шужи, г. Зедромантич, г. Шужи, г. Крит, г. Шполец и г. Дактыце, г. Шужи, г. Шулунье, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. Вроцлав, г. (zgodnie zresztą z programowymi hasłami poezji oświeceniowej w Polsce). Программа эпохи романтизма включает в себя фольклорную тематику, в которой представлены идеи словянофильских и так называемых генеральных ролей словенских ученых, занимающихся поиском источников информации в 1-м полюсе. XIX веку. В роли декоратора выступает мама ду циния найченс в стиле модернизма, гдзи пшиволивани Трески Кояр, она играет главную роль в поганском обществе, где царит идеология, где она играет главную роль в художественной декорации (ченсто Ровниес креатив), познавчане и историософы.
Належи понадто зврочич уваген на иштнии рожноракич уварункован пауставания литерацких образовув словяньський мітологія. Во всяком случае, не для того, чтобы заниматься актуальной наукой на любой теме. Яков Указал Тадеуш Линкнер [5, 167], в Польше на Пруссии XIX и XX веку, где обсуждалась тема черпано на оголе для исторической практики (нп. В. Богуславского К. Шука), а также для практической специализации, польской митологии [8, 639]. Александра Афанасьева (Поэтическое возрождение Славянства на Природе, 1865-1869) указала на Н.п. Барбара Шубик [стр. 11, 85 сн.] итд. В настоящее время город находится в ведении правительства, литературная деревня Поганьски Славян-щедрый каздоразово принадлежит знаменитому Погландову (czy raczej wyobrażeń), отцу былого великого уварунковане Пшезу Сытуачу, историку, сполечнику и политическому деятелю (никогда не мовиенц жужен). научный тренд, методология и философия позанауков, такич и идеология пануйце). История тихих, знающих, что такое великая философия: культ силы, пьервотности и апотеоза пшешлосци, знающих, сильные опарции в поглазах Ницше и Бергсона.
Впереди вы увидите, как Поганская Словения останавливается перед проектом эпохи, в результате которого восстанавливается старинный старинный замок Верзень.
Эта проекция, конечно, выполняла ряд важных функций, среди которых наиболее важными являются их "терапевтическая" и консолидирующая деятельность. Полезные сведения о образовательном образовании свята, его роли в идеологии Общества на потржеби окреслоней ситуаци политычней и культурней. В "Родзимыче" Найченца Мотываця — митологизаци, спровадзаяца — до пшецивставления пшешлосци — тераснийсосци, этнос словенского -этносов германскому, словенский — германскому, итд. я позитив валоризаци того, ко заря, словенские ("свои"), кошт того, теразнийше и обаце, рассказуже, я загадниение к можна розпатривац также в перспективе, как лингвистически познаваемый. Никогда не увлекайтесь фантастикой, которую мы открываем в популярной литературе, никогда не анализируйте квазимитологию.
Словенщина — это область науки, основанная на концепции (матрицы, аналогии), обновляющая ее с помощью дискурса и науки, а также структура, близкая к функциональной науке, не имеющая аналогов. Актуализация темы, которую вы обсуждаете, никогда не бывает тилько на уровне лексики номинативной, лекц такжефразологии, символики и т.д. С доби одродзения народового и прогулки перед всистким для германизации (как обычно m.in . в окрестностях Турецка на Балканах) тема яко пева "политический мегафрейм" сполнила роль ведущего "правды" митологии, поневеж одинайдывано с никогда ранее не виданной фигурой в географической политической системе Словенского края, рассвет подзиалы я иду, достарчаец выясниень историософских, неокончание исследований на актуальносци, чим належи тлумачич дуже популярна вонтку поганьского в литературе словенских (рецц ясна никогда не могла увидеть ее в ниен рувнач под тым взглем с греко-ржимской и вимовской университетами).
О тихих познавцах, обронных орасах "(mito) терапевтических" забавах "словенского писателя в литературе [стр. 5, 164-165], а также о свядомах, которые жили в окрестностях сами по себе. Виразил йон пшецеж щегольни виразни каждый з ойцув панславизму, Ян Коллар, пишац с "Корче славой":
Coć dziś rzeknę, помни рассвет хвалы Бялогродзе, място войовниче! Вшистко Туркув почлоненлы дзиче, Яко Дунай — Сави сребрне валы. Леч сьер менжни, сьер люду кочаны! Пшийдзе Вила, Пшийдзе в часе Недлуги,
Я, крулевич Марко на Сарацу [4, 156-157].
Литература:
1. Гейштор А. Словянская митология. Wstęp Кароль Модзелевский. Пословье Лешек П. Слупецкий. Опраковывание на подставных лиц. Копия Анеты Пьенендз. Вид. III. Варшава: Wydawnictwa Uniwersytetu Warszawskiego,
2006.-408 с.
2. Халас Ф. Выборский. Опрак. Яцек Балух. Пшел. Анджей Пиотровский и др. Вроцлав: Заклад Народный им. Оссолинских, 1975.-311 с. 3. Хениг А. Славянская мифология в чешской и словацкой литературе. — Аугсбург: Blasadisch GmbH, 1976. — 170+XXXII стр.
4. Коллар Ж. Выбор писм. Опрак. Хенрик Батовски. — Вроцлав: Заклад Народный им. Оссолинских, 1954. — 191 + CXXIX с.
5. Линклер Т. Словенская митология с литературой Младшего Польского. — Гданьск: Wydawnictwo Uniwersytetu Gdańskiego, 1991. — 240 с.
6. Маркевич Х. Литература и книги // Twórczość. — 1987.-№ 10.-с. 55-69.
7. Энциклопедия энциклопедия митув и легенда. Литература,
8. Słownik literatury polskiej XX wieku. Под ред. Алина Бродская я в. — Вроцлав: Заклад Народный им. Оссолинских, 1996. — 1432 с.
9. Стабрила С. Wstęp // С człowiek — literatura. Праца Збиорова. Варшава: История науки, 1992. — с. 1-12.
10. Шиевский А. Религия Словян. — Краков: Wydawnictwo WAM, 2003. — 272 с.
11. Шубик Б. Славянская мифология в русской литературе начала 20 века. Диссертация на соискание ученой степени доктора и Венского университета. — Аугсбург: депутаты., 1976.-281 с.
12. Василенко А.О. Укранська мифологичная лекса в художний литератур ХИХ ст.: Автореф. дис. канд. філол. наук: 10.02.01. — Киев: Национальный педагогичный университет-им. М.П. Драгоманова, 2004. 19 с.
