Чем ниже опускалось над горизонтом солнце, тем больше во мне крепла уверенность, что закат будет необыкновенным. Над лесом плыли небольшие и причудливые облака, нехотя переваливаясь своими рыхлыми формами, а над ними светились белёсые штрихи и перья, будто созданные росчерками чей-то руки и висевшие почти неподвижно. Ветер, настойчиво трудившийся весь день, начинал стихать. Создавалось такое ощущение, будто природа настраивалась для того, чтобы сыграть заключительную часть дня с максимальным использованием своих выразительных средств.
Ребята нашей «разноликой» группы, собранной из разных институтов, потянулись из лагеря по одному или по двое, оттягивая плечи этюдниками и держа в руках неоконченные или чистые холсты. Они торопились. Когда хочешь запечатлеть такое мимолётное состояние, как вечер, счёт времени идёт на минуты. Успеть сделать что-то более или менее масштабное за несколько минут практически невозможно. Но разве в природе случаются повторения? Тот, кто видел подобное, тот, кто подумал, что обнаружил что-то похожее, скорее всего ошибался. Вечер — благодатное время, когда тёплые краски дня достигают своего максимального насыщения. Так и хочется взять в руки кисть. Но игра с кистью всё-таки отвлекает от настоящего, проникновенного состояния души, от единения с природой. Хотя эта игра сама по себе становится тем состоянием, которое уводит мысль довольно далеко, туда, где теряются и растворяются в чём-то большем привычные понятия и слова…
Мне подумалось, что именно этот вечер стоит провести иначе, чем обычно, не пытаясь вопреки обыкновению соревноваться с закатом в замешивании красок, не мучась, ощущая вечное сопротивление материала. А почему бы и нет? Работа души не обязательно должна сиюминутно фиксироваться движением рук. Иначе это будет сплошная суета, а не работа. А мне в особенности сейчас не хотелось суеты, хотя я и всегда отношусь к ней с большим недоверием. Суета — почти всегда есть что-то ненужное, лишнее, пустое. И с таким окончательным решением насчёт этого вечера я почувствовал успокоение и еле уловимую благодать.
Сбежав с горы, я сбросил с плеча этюдник у палатки и, не останавливаясь, помчался к лодке, упёрся сходу в её корму и успел забраться в неё прежде, чем она, раскачиваясь, скользнула на глубокую воду. Грёб я то быстро и неистово, то не спеша, то и дело оглядывая берега. Всё вокруг на озере менялось непрерывно, цвета переходили один в другой со скоростью невидимой минутной стрелки, всё насыщаясь и насыщаясь ночной глубиной. К симфонии красок добавлялся плеск вёсел, пронзительный запах свежей чистой озёрной воды, к которому подмешивались ароматы и влажной береговой, и прокаленной солнцем сухой травы с лугов. Это всё что-то напоминало, что-то глубоко прячущееся в потаённых уголках памяти, таких дальних, что из них веяло только неясным томлением, словно это была не моя память, а чья-то чужая, а лишь ненароком её коснулся, так окончательно и не разбудив.
Лодка проплыла, оставив вдалеке три одиноких сосны у волока, и с мягким шуршанием вошла в заросли камышей, окружавшие Коровий полуостров. Отсюда полоска леса на западном берегу не сильно закрывала неба, и закат просматривался лучше, показывая светящуюся теплоту у горизонта. Нет, чтобы там ни говорили, а такие минуты запоминаются лучше, чем часы наряжённой работы, да и дают они для души гораздо больше. Впечатления этих минут, наполненных простыми переживаниями, словно проникают в самые глубокие лабиринты чувств и зарождают там что-то неясное, гармоничное и, до времени, совершенно невыразимое. Но даже в такие в такие моменты тренированный глаз подмечает то и дело то, что художники именуют «цветовыми отношениями» воды и неба, длинных листьев склонившихся на одну сторону камышей и дальней полоски леса. И тогда хочется отрешиться от дела, которым стремится занять себя ум, и получше употребить свою память, чтобы она впитала всё целиком, вместе с вечерним затишьем и одиноким вскриком запоздалой чайки, вместе с неожиданными струями прохлады и шершавым скрипом уключин, вместе с потаёнными грёзами, сгущающимися крохотными капельками росы на паутинках между тростниками...
Даже просто скользнуть на лодке сквозь камыши, ощущая их лёгкую упругость и влажное шуршание по бортам, было здорово. Ветер к этому времени почти совершенно стих. Лодка остановилась, исчерпав инерцию движения, почти у самой кромки чистой воды. Солнце медленно провалилось в тучку, висевшую синеватым ящером над горизонтом, и яркость вечерних цветов стала стремительно меркнуть, уступая место совершенно другому состоянию мерцающих серебристых тонов позднего летнего вечера. И тогда я направил лодку в сторону лагеря. Я оглянулся; на глади воды от неё оставался матовый след, который выстилался дорожкой, слегка скомканной от неравномерных гребков и остававшийся на своём месте долго-долго, словно для того, чтобы по этой дорожке мог проехать кто-то ещё. Писанное на воде может быть не столь мимолётно. Беззвучно, без единого всплеска прокрутилась колесом, слегка выступая над водой, спина большой рыбины, а потом ещё и ещё поодаль, с другой стороны чуть слышно плеснула мелкая рыбёшка.
Против своего обыкновения я решил не ложиться рано, а немного задержаться у костра. Не хотелось покидать сумерки этого как будто бы особенного вечера, проваливаясь в эфемерные грёзы сна. Ребята возвращались с этюдов, ужинали в полутьме под тентом, по одному подходили и рассаживались здесь, у огня. Вечерний холодок понемногу давал о себе знать, кто-то глядя на пылающие поленья, зябко подёргивал плечом. Да и комаров у костра было поменьше. Не могу точно вспомнить, с каких житейских мелочей начался обычный для этого времени разговор.
- А вы знаете, что деревня здесь находится на месте очень древнего поселения? — говорила Ольга.
- То, что люди здесь жили с незапамятных времён — это точно, — кивнул я. — каждое утро у воды нахожу несколько черепков от старинной керамики. И по всей видимости это остатки очень старинной посуды.
- Да и место здесь для поселения удобное, — вставил Олег. — А почти на самом высоком месте горы большой валун лежит. Может быть, местом еще языческого поклонения служил. В ближайшей окрестности такого большого нет нигде, я специально ходил и смотрел.
- Вот-вот, — продолжала Ольга. — Слушайте, какую историю мне кое-кто из местных жителей рассказывал. В давние времена, ещё до того как в эти края проникло христианство, на этой горе располагалось поселение язычников. Вы ведь заметили, что гора немного напоминает курган, как бы более правильной формы, чем окрестные холмы. Видимо здесь не обошлось без приложения рук человеческих. Не знаю, называлась ли она тогда, как теперь «Климовой горой» или по-другому. Скорее всего у неё было другое название. Люди тогда здесь промышляли охотой, разводили коров, сеяли рожь, горох и ещё что-то, что могла уродить земля в те суровые времена. А кругом были в основном непроходимые леса и болота. И в селении этом жил один колдун, или, как там его называли, волхв или кудесник. В общем тот, кто заговоры творил, с богами общался, кудеси плёл. И вот разразился окрест мор, помирали быстро, целыми семьями. И сколько не приносили жертвы богам во искупление, чтобы как-то умилостивить их, всё было напрасно. И знакомые кудеснику травы как будто потеряли в то время силу. Тогда ушёл кудесник в лес, чтобы уединение помогло ему понять волю богов, а если возможно, то и умилостивить их. Долго он молил, чтобы они вразумили его, но прошли многие дни, прежде чем ему открылась их воля. Узнал он, что мор послан по повелению свыше, что это — неотвратимый закон, и что единственное, чем можно остановить его — это принести в жертву последнюю оставшуюся в селении корову. Не понял до конца кудесник смысл ниспосланного ему богами, ведь скота в селении было достаточно. Но боги не стали ему ничего пояснять. И пошёл он назад к людям.
Долго не было волхва. Много народу без него померло, много стариков и людей в рассвете сил. Стал вернувшийся ходить по деревне, искать, кто живой остался. И находил только детей малых. Казалось, что пришел окончательный конец роду. Собрал тогда волхв тела, составил погребальный костёр. Да стал как мог утешать малых детей, собрав их в одну хату. И ведь могло так случиться, что пока не было волхва, и среди скота открылся падёж небывалый. А та скотина, что уцелела, разбрелась без присмотра и без пригляда, заботиться о ней стало некому. Почти всю её медведи с волками и позадирали. Зверья дикого в те времена здесь было много, не то, что сейчас, хотя и сейчас есть. Так и оказалось: осталась от всего стада одна дойная корова, молоком которой стали малые дети кормиться. Тут только понял кудесник ниспосланное богами. Но что было ему делать? Отдать богам последнюю корову, чтобы прекратился мор? Мора не будет, но не выкормить тогда малых детей, и погибнут они. Оставить корову? Но тогда мор по воле богов будет продолжаться и унесёт всех без остатка. Долго думал и мучился кудесник, но никак не мог найти решения. Совсем уже было отчаялся, но вспомнил о сильном старинном заклятии, секрет которого перешёл к нему по наследству. Им никогда не пользовались если и пользовались, то очень и очень давно, так давно, что о том и не помнили, и, передавая его, наставляли применять его только в самом крайнем безвыходном случае, и никак не иначе. Заклятие действовало так, что могло подчинить волю богов, но это было опасно. Кудесник помнил предупреждения, но решил, что иного выхода у него нет. Собрал он травы, дождался нужного времени, и стал творить заговоры. И добился он благосклонности богов. И дали они кудеснику слово крепкое, что прекратится мор без принесения в жертву последней коровы. Когда же время заклятия вышло, слово богами было дано, и нарушить они его уже не могли. Но были возмущены неслыханной дерзостью кудесника, и сообщили, что ему придётся жестоко расплатиться за содеянное, но не теперь, а через двадцать лет. Что оставалось делать? Смирился кудесник с такой своей долей. Он готов был заплатить высокую цену, заранее о том знал. Погоревал, да смирился. Сильно заклятие, да сильна и расплата. Что задумали боги — только им известно. А за двадцать лет нынешние дети малые вырастут да возмужают. А вдруг боги, занятые своими делами большими ещё и забудут про одного волхва?
И никто не умер больше в селении. Боги сдержал своё слово. И выкормил кудесник уцелевших малых детей молоком оставшейся коровы. А время шло. Дети выросли, стали ходить в лес за грибами, ягодами, коренья собирать, а со временем и на охоту. Угасший уже было род не пропал. Отслужив своё, пала и последняя корова. Стал подходить и час расплаты, назначенный кудеснику богами.
Как подошло время, ничего не сказал он никому, а ушёл один в лес подальше и решил: будь что будет. В назначенный срок явились боги. Не стали они забирать душу кудесника, а явили давно умершую ту самую последнюю корову и поменяли им головы. И стал кудесник с телом человека, но с коровьей головой. Подумал он, как ему быть и решил вернуться в селение, может, его выслушают, поймут. Хотел он объяснить, что произошло. Но к селению его близко не подпустили. Явилось же экое чудище! И убили его им же выкормленные дети, ставшие к тому времени умелыми охотниками, так и не узнав своего наставника. А тело его схоронили на том самом месте, где теперь деревенское кладбище, а до этого пасли коров. Может с тех времён и тянется традиция называть полуостров «Коровий».
Прошли годы, десятилетия, а, может, века. То увядая, то расцветая вновь, по-прежнему на этом месте стояло селение, а по местам окрестным распространилась вера христианская. И тогда на полуострове появилось христианское кладбище. А потому кудесник уже не смог лежать в земле покойно и стал выходить. Но так как нрава он был доброго, незлобивого, то никого пугать не пугал и зла не причинял, а напротив, стал помогать людям. Особенно же он стал спасать от наваждений здешних русалок, и в причём и в русальские ночи. Сегодня ведь русалии. Помните, как днём бабки ругались на то, что мы купаемся? Нельзя, мол, купаться ни сегодня, ни завтра. Защекотать могут русалки, затянуть могут на глубину и утопить, если, конечно, кудесник не успеет прийти на помощь, — закончила Ольга.
Слушали её, не перебивая, и только потом пошли разговоры о русалках, разных древних преданиях, о странных случаях из жизни. Было уже поздно. Совсем стемнело. Глаза у меня стали слипаться после длинного трудового дня. Не приходилось мне раньше так долго засиживаться за разговорами, не натренировался я в ночных бдениях, как многие другие, меня неодолимо клонило ко сну, и я пошёл отдыхать в палатку. Ночью просыпался время от времени, слышал разговоры, крики: «Смотрите, смотрите, дерево горит!» «Дерево — не лес, потушат», — подумалось через пелену сна. А потом еще пришла мысль: «Верно одно из растущих на большом лугу. Наваждение какое-то, как могло оно вспыхнуть вместе с живой листвой? Чудно…» Было что-то странное и нереальное в картине вдруг вспыхнувшего живого дерева. Грозы не было, не было ни ветра, ни грома, ни шума тяжёлых капель по пологу палатки, ни всполохов. И меня снова затянуло в спокойный сон.
Утро следующего дня было серым и промозглым. Встал я как всегда рано, сразу после рассвета. В тот день как раз подошла моя очередь дежурить по лагерю. Это было второе моё дежурство за время нашего пребывания под Климовой горой. В первый раз утро как нарочно тоже выдалось на редкость дождливым, вот и теперь после погожих дней мне выпало мокрое утро. Опять в морось мне надо было рыскать во влажных лесных кустах в поисках сушняка, разводить костёр. Это было моё личное «везение». С озера тянуло парящей дымкой, окутывавшей лагерь, тянуло горелым. Нет, это определённо была не дымка, а дым. Я пошёл к берегу на дым и почти сразу увидел, что на одиноко стоящей ветле, прикрытой от лагеря кустом, белеет что-то большое. Дым валил из обширного дупла.
Пустотелое, но пока живое дерево было внутри обуглено. В пространстве дупла всё светилось, там тлели угли; не доставая до прибрежного песка метра, с ветвей свисал человеческий скелет увенчанный черепом коровы. Рядом валялась большая консервная банка. И первое, что я начал делать — тушить дупло, таская воду из озера. Это оказалось занятием довольно трудоёмким. Из дупла повалили клубы белого густого пара. Тлеющие угли яростно шипели. Пара на самом деле оказалось так много, что лагерь на какое-то время совсем крылся из виду, весь окутанный «облаками». Но угли всё равно продолжали светиться внутри дерева, и как будто ещё и зашевелились недовольно. Мне пришлось порядочно потрудиться, поливая и сверху, и снизу сквозную дыру, прежде чем я убедился, что в мокром дупле почти всё как будто бы потухло. Руки были черны от сажи. И не только руки.
Пока из комариного леса я притащил несколько небольших сухих древесных стволов, кое-как разжёг костёр и поставил два котла озёрной воды на огонь, понемногу, по одному стали просыпаться и вставать остальные.
То и дело кто-то из наших подходил к дереву, чтобы посмотреть, что это там висит, словно все всё видели в первый раз. Я пытался узнать о событиях прошедшей ночи, но выяснить это оказалось весьма затруднительно. После моего ухода от костра, как оказалось, потянулись спать многие, и сумерничать, вроде бы остались только три человека.
Тема для утренних разговоров теперь была.
- Зря только дерево, дураки, сожгли, — возмущался Егор, даже не зная о ком идёт речь. — Дерева им, видишь ли, не жалко было. Ведь засохнет теперь, обязательно засохнет.
- А кто всё-таки поджёг? — поинтересовалась Лена.
Вопрос звучал риторически. Никто не признавался, если было кому признаваться. Мне удалось выяснить, что среди оставшихся у костра до конца был Дима. И первые более или менее достоверные сведения о случившемся ночью я получил именно от него. Но он мог поведать только то, что видел и слышал. Оставшиеся у костра всё ещё вели беседу, когда кто-то заметил проблески огня в стороне. И они все втроём пошли смотреть, что там у дерева происходит. Около ствола горел песок, видимо чем-то пропитанный, и Дима тут же принялся забрасывать огонь и гасить его. И в то время как его удалось потушить на земле, он уже проник в дупло, открывавшееся у самых корней. И когда пламя было потушено на песке, в дупле оно загудело с новой силой. Нашлась, слава богу, большая старая консервная банка, и ещё что-то. Дима принялся заливать дупло водой. Тут и раздавались те самые крики, которые я различил в полусне. А на висящий в ветвях скелет в первый момент даже внимания не обратили, а когда заметили, он, конечно впечатления не произвёл, несмотря ни на ночь, ни на мерцающее освещение от пламени отдалённого костра.
- Вы бы видели, как Света ночью произнесла своё: «Смотрите, а скелет-то пластмассовый, из школы! — Ольга встала в артистическую позу. — Или как подходил Дима: «И зачем всё это. Фу… Скучно как».
- Тоже мне придумали художников скелетами пугать. Чьих это рук дело? — интересовалась Света.
- Додумались же дерево спалить. Такую красоту, такую шикарную ветлу загубили, дураки! — всё время восклицал с неподдельным отчаянием Егор.
И по этим репликам было совсем непонятно, кто именно это всё устроил. Позже мне ещё удалось узнать, что кто-то видел, как в ночной темноте на берегу полуострова по ту сторону озерного затона зажигались и гасли разноцветные костерки, как прошла невдалеке тихо без единого всплеска весла лодка с маленьким зелёным огоньком. Может, было и ещё что-то, но пади теперь разберись, кто что видел, а кто что нафантазировал...
Егор непрестанно сокрушался о зазря загубленном дереве, весь свой политический запал он теперь обрушивал на неведомого недотёпу. А Лена, как бы напрямую не сознаваясь в соучастии, всё же говорила, что дерево не должно было гореть, что должен бы гореть скелет, это его обмазали керосином, а в пустые глазницы вставили пропитанные им же тряпочки, что возгорание дерева — это действительно мистика какая-то. И судя по словам очевидцев, Лена ушла в палатку спать далеко не последней.
И были ещё споры и обсуждения неловко проведённой режиссуры купальской ночи, и неоднократные перепалки из-за судьбы дерева. Так у меня из всего сказанного и отпечаталось в памяти произнесённое много раз и словно звенящее в ушах до сих пор: «Всё ничего, но дерево, красивое дерево жаль».
Это было наше прощальное утро на берегу около Климовой горы. Катер, с капитаном которого всё было условлено заранее, отвёз нас и наши вещи на базу в два рейса. Мы покидали, должно быть, навсегда этот берег, ставший за эти недели привычным, знакомым и чуточку родным. Слишком мала была вероятность, что кто-то из нас вернётся на то же место любоваться красотами озёрного края. Ну, может, только через много-много лет. Замечательных мест вообще так много, всё и не объедешь.
Мы оставили после себя слегка вытоптанный луг, прямоугольники жухлой травы на месте палаток и «культурный слой» — глубоко погребённую под землёй кучу мусора. Оставили местным жителям воспоминания о нас, собственные впечатления и воспоминания о редких, но очень напряжённых студенческих максималистских политических и богословских спорах, а вообще в своей памяти увозили с собой многое, слишком многое, чтобы об этом можно было рассказать вкратце. Да осталось выгоревшее дерево, которое уже после моего утреннего дежурства заливали два раза, потому что как будто потушенные угли каждый раз разгорались с новой силой.
Из-за этого несчастного дерева то и дело весь день вспыхивали перепалки, чуть не доходившие до оскорблений, с участием всё тех же наиболее охочих до разговора лиц. Большая часть нашей группы старалась не ввязываться в эти уже бессмысленные словопрения, заканчивавшиеся каждый раз непременным раздражением по отношению друг к другу. Бессмысленными они были и потому, что не проясняли ровным счётом никаких деталей происшедшего, а только возбуждали отрицательные эмоции. Эти разговоры вспыхивали и за общими походными трапезами, и за заключительным банкетом на открытом воздухе, который на самом деле должен был по мысли его организаторов поставить заключительный мажорный аккорд. Но аккорд прозвучал как будто с лёгкой фальшью. Небо хмурилось как и лица споривших У горизонта со всех сторон ходили дождевые завесы. И как только в уже сгущавшихся сумерках я нырнул в палатку, по её крыше забарабанили дождевые капли. Погода, сберегавшая нас с утра от излишней сырости, несмотря на хмурый пасмурный день, окончательно испортилась. Я ведь так просил её с утра потерпеть немного, не торопиться со слезами.
Мне так до конца и не стала ясна вся история, происшедшая в последнюю нашу ночь у горы. Только выяснилось позже по скромным намёкам, что в том спектакле должны были принимать участие трое девчонок из нашей группы. Но инициативным ядром, мне думается, были всё-таки пожилой воспитатель, приехавший в полузаброшенную сельскую школу для организации детско-юношеского ремесленного поселения, человек занятный, не желающий жить спокойной жизнью, да ещё и его помощник из деревни. Мы к ним как-то ходили с Ниной в эту школу в гости, но это вообще другая история и другой разговор. Люди необычные, интересные, по их рассказам можно целые повести писать. Могли ли они, люди довольно далёкие от круга художников, предвидеть реакцию тех, кто уже лет по шесть, а то и больше, возится с учебными скелетами и черепами животных? Могли ли они предположить, что в последнюю ночь, вопреки обыкновению, почти все уйдут отсыпаться перед хлопотным днём переезда, а не будут как обычно бдеть у костра? Как, наконец, непредвиденно может измениться сценарий? По какому поводу и кто устраивал цветные костры на той стороне затона, если они вообще были?
Но этими событиями не закончились наши озёрные впечатления. Нам пришлось простоять палаточным лагерем на целые сутки больше, чем ожидалось, нервничая и подозревая, что о нас забыли, высылая на шоссе дозорных, чтобы не пропустить заказанный автобус, водитель которого понятия не имел, где нас искать. Возможностей оперативной связи у нас ни у кого, как тогда не водилось, её просто не было. И только когда руководителю нашей группы удалось дозвониться из турбазы до Москвы, прояснилось, что предназначенный для нас «икарус» сломался где-то на полпути, и что максимум, что для нас могут сделать — это выслать «пазик». После этого известия напряжение ожидания и неизвестности спало, но нам предстояло ещё на следующий день загружать целой горой вещей (без преувеличения) половину «пазика» под самую крышу, постоянно споря, как можно всё умять поплотнее, и мешая при этом друг другу.
Мы тряслись в «пазике» по дороге к Москве, набившись в него как сельди в бочку, а мне приходили в голову мысли, как в жизни переплетена ткань, казалось бы незначительных событий. Что далеко не всё зависит от режиссеров, задумывающих, как им кажется, интересный спектакль. И неизвестно ещё кто кем и когда управляет. Наверняка наши девчонки, а вполне вероятно, что и те двое из деревни, не знали толком славянскую мифологию, не имели представления, что скотий бог и одновременно страж между навью и явью Велес иногда изображался и мыслился с бычьей головой. А он по поверьям древних славян, являясь божеством скорее нижнего мира, всё же был больше не устрашающей силой, а помощником в жизни людей. И не попали ли наши ребята, сами того не понимая, под действие тех древних сил, под веянием которых устраивались древние мистерии и которыми пропитана с тех пор эта земля? А она могла многое подсказать, незаметно подтолкнуть к действию, создать настроение. Поселение на месте деревни в самом деле существовало с незапамятных времён, что подтверждают те же глиняные черепки. И витают в воздухе скрытые идеи, и ждут того, кто может их проявить. И что произойдет, когда человек попадёт всецело в из поле, сказать трудно. Случайно или специально происходит этот контакт с человеческим сознанием? Наверное, для этого в те давние времена существовали специальные обряды.
А тогда утром, ещё до того, как начали просыпаться остальные, и уже после трудов, связанных с деревом, я выкупался, уже зная о русалиях и обозревая с воды висящий скелет, в обжигающе холодной воде с полным сознанием того, что нахожусь под хорошей защитой от всякой водной напасти и с сознанием всей театральности происходящего.
Гораздо позже в мыслях, в грёзах я опять видел то дерево. Оно то оказывалось совсем маленьким, почти игрушечным, то непомерно большим, стояло одиноко и горделиво. Я подходил к огромным воротам — нижнему отверстию — дупла и заглядывал внутрь. Звук моего дыхания уже разносился шуршащим эхом в девственной тишине. Тогда я выходил в центр древесного зала и подавал голос. Причудливое эхо начинало его носить, поднимая всё выше и выше через верхнее отверстое к небесному пространству. И тогда я с бессловесной песней карабкался по наклонной стене вверх, поднимался по коре к ветвям и находил там тропинку. Тропинка вела ещё выше к фигурным воротцам среди ветвей и листьев, они приоткрывались, и из-за них разливался сказочный свет…
