Что в долине утеряно, в горах найдется.
Акакий Церетели
Фольклорный персонаж
Характеризуя источники сведений о божествах древних славян, Б. А. Рыбаков перечисляет в книге о славянском язычестве пять видов этих источников: древнерусские тексты (записи в летописях и поучениях против язычества), донесения католических миссионеров, наблюдения польских и русских авторов XV-XVII вв., славянская топонимика и фольклор славянских народов (Рыбаков 1981: 372). В исследованиях филологов представлена шестая категория — параллели в языке, мифологии и фольклоре других индоевропейских народов (Иванов 1968; Иванов и Топоров 1974а). К этому теперь можно добавить седьмую категорию — заимствования в фольклоре неродственных народов. Основания будут ясны из дальнейшего изложения.
В 1957 г. в ингушском сборнике «Радость сердца» была опубликована на ингушском языке сказка о том, как два брата делятся, старший хочет обделить младшего, но младшему удается перехитрить старшего. Старший силен, но простоват, младший — хилый, но хитрый. Он одарен сверхъестественной способностью — может спускаться в подземный мир, куда уходят умершие, и возвращаться. Оттуда он принес водяную мельницу, люди же тогда владели еще только рукомолками. Позавидовав, старший брат унес жернова и все устройство к себе, но по дороге потерял одну деталь. Младший нашел ее и согласился выдать ее за половину помола (а вторая половина и так причиталась младшему, по обычаю). Решили братья разделиться. Старший хотел выделить младшему худшую часть скота и земель, но младший хитростью добился лучшей доли (Зязиков и др. 1957: 237-238).
Сказка записана Д. Малсаговым в 1935 г. в Майстанском ущелье (аул Пхого).
Сюжет этой сказки широко распространен у разных народов. Сказки о младшем брате, с его идеализацией, давно рассмотрены как отражение борьбы минората с майоратом в наследственном праве (см. Мелетинский 1958: 64-160, там же указ. на предшествующую литературу — Элтон, Фрэзер, Лэнг, Маккалок и др.). Споры шли только о времени, к которому можно приурочивать эту борьбу, и которая из этих правовых норм была предшествующей, а которая ее сменила. Однако по всем данным, в обозримой ретроспективе у вайнахов был если не майорат, то что-то похожее: в случае смерти хозяина главенство в семье переходило к старшему сыну и ему же полагались надбавки в дележе имущества, хотя оно делилось на всех сыновей. А борьба майората с миноратом происходила у европейских народов, в частности и у славян.
Функция культурного героя, путешествующего в преисподнюю и приносящего оттуда блага культуры, у вайнахов (ингушей и чеченцев) обычно приписывается хитрецу Боткий Ширтку (Ботоко- Шертуко) — местному варианту осетинского трикстера Сырдона, Батагова сына. В приведенной сказке старший брат носит имя Сеска Солсы — знаменитого нарта, местного Сослана. Все было бы как обычно, если бы не имя младшего брата — Селий Пиръа, что значит Пиръа сын Сели, или сын Селы, Салты — вайнахского бога грома и молнии. Имя Пиръа из вайнахских корней не этимологизируется, а связь с богом грома и молнии в данном рассказе ни в чем и ничем не проявляется. Надо ли полагать, что герой со своим именем и связями перенесен в данный рассказ из какого-то другого?
В 1972 г., перепечатав сказку в русском переводе (Далгат 1972: 302—303), У. Б. Далгат, дочь известного зачинателя вайнахской этнографии и сама автор обобщающих работ по вайнахской фольклористике, отметила по поводу героя по имени Пиръа:
«Такой образ в мифологии вайнахов не был зафиксирован, однако И. Дахкильгов сообщил доселе неизвестный в печати ингушский миф. В нем говорится, что Пиръа враждовал с богом из-за престола. Он соорудил из латуни подобие небосвода и по нему катал бочки (имитация грома), сверху лил воду (имитация дождя) и говорил: «Я ли не бог, я ли не заставляю гром греметь, я ли не посылаю дождь?» Но бог терпел его, так как он имел три добродетели: уважал стариков, любил детей, ценил хлеб и даже крошки подбирал. Но шайтан сыграл с ним коварную шутку, и Пиръа бросил эти три добродетели (как это случилось, не сказано). Тогда бог покарал его на 500-м году его жизни» (Далгат 1972: 423)
Тут уж связь с функциями бога-громовника выступает в самом сюжете. Однако из-за многостепенной передачи без точных ссылок текст нельзя было считать аутентичным.
Теперь мы располагаем более полной и строгой публикацией этой записи мифа в русском переводе. В новом сборнике сказок и легенд вайнахов представлено три текста (№№ 174-175) о фольклорном персонаже по имени Пиръон (Мальсагов 1983: 307—308). Два текста записаны А. Аюбовым на чеченском языке в 1976—1977 гг. от двух разных лиц в с. Гардали, третий текст записан И. А. Дахкильговым в 1965 г. на ингушском языке в г. Грозном (Мальсагов 1983: 359). Составитель А. С. Мальсагов истолковывает Пиръон как «искаженное название фараона», ссылаясь на словарь (Мациев 1961: 341), где приведено другое написание (Пир|он). Тексты занесены в раздел не сказок, а легенд по признакам краткости, веры рассказчика в реальность событий и т. п.
Однако содержание текстов противоречит и такой их классификации, и такой трактовке имени.
Первая запись (№ 174. «Проклятие Пиръону») гласит:
«По рассказам, Пиръон создал медные своды небес. Он заставлял женщин подниматься на самодельные своды небес и оттуда лить воду. Пиръон утверждал, что на небе и земле только он один — бог, и заставлял всех работать на себя»
Далее повествуется, как одна женщина призвала кару бога на Пиръона и тот его убил.
Вторая запись (№ 175. «Пиръон-падчах») очень коротенькая. Привожу ее целиком. «Падчах» — это падишах, царь.
«Люди говорят, что Пиръон-падчах создал небеса и землю. Чтобы взобраться на это небо, нужно много времени. Настолько много, что если гнать на небеса осла, то понадобится столько времени, что трехгодовалый осел по возвращении сдохнет от старости»
В Третьей записи (№ 176. «Пиръон») говорится:
«Пиръон спорил с богом. По краю вселенной он сделал навесы из бронзы наподобие небес. По ним он с шумом катал бочки, лил из них воду.
— Разве я не громовержец?! Разве не по моему велению идут дожди?! Разве я не бог?! — похвалялся он.
Пиръон прожил пять сотен лет. Хотя он вступал в пререкания с богом, тот ему все прощал, так как Пиръон имел три добродетели: считался со старшими, ласкал детей и бережно относился к хлебу»
Далее повествуется, как ведьма «г1ам», задумав извести Пиръона, убедила его в том, что люди смеются над его добродетелями.
Он отказался от них
«и тут же испустил дух»
Что же дают тексты для характеристики объединяющего их образа?
Вполне очевидно, что речь идет о боге-громовержце. Действия его связаны с небом, громом и дождем. Он то ли сын, то ли соперник вайнахского бога-громовика Селы.
Им созданы небеса — то ли настоящие, до которых очень долго взбираться, то ли ложные (явно поздняя интерпретация, поскольку тут нарушены прерогативы Аллаха). Небеса эти сделаны из меди, латуни или бронзы.
Это он даровал людям водяную мельницу, принеся на землю каменные жернова и прочее оборудование.
Пиръон способен уходить в мир мертвых и возвращаться оттуда.
Гром он производит, раскатывая по металлическому небу бочки.
Этот персонаж имеет какую-то власть над женщинами, побуждая их взбираться на небо и воспроизводить дождь.
Образ его связан с коренными добродетелями патриархального земледельческого общества: почитанием старших, чадолюбием и уважением к хлебу («даже подбирал крошки»).
Он стар — живет пять сотен лет.
Он претендует на единовластие в пантеоне («только он один — бог») или, по крайней мере, на верховенство. Имя его сопровождается титулом «падчах» (падишах), т. е. царь царей.
Пиръон вроде бы (по двум из трех текстов) не настоящий бог, он только претендует на то, чтобы быть богом-громовержцем: и металлические небеса его — «самодельные», и дождь с громом — лишь имитация настоящих, и похвальба его (я ли не громовержец!) — напрасная.
Он выступает против некоего другого бога, пререкается с ним. Тот долго терпит, но в конце-концов Пиръон гибнет.
Гибель на него навела ведьма.
Тут надо заметить, что у вайнахов XIX в. хорошо сохранялась (в очень живом состоянии) система собственных языческих богов, среди которых есть и бог грома Сели, или Села, старший среди богов. Он отец одноглазого Елты — бога диких зверей и охоты, покровителя урожая (Далгат 1893; Дахкильгов 1978). Правда, имя Села производят от осетинского Уац-Илла (Святой Илья) и, таким образом, связывают с христианским замещением языческого громовержца. Но сменилось только имя. Комплекс функций и связей прежнего бога не пострадал. Так что в языческом пантеоне вайнахов свой бог-громовержец был издавна. Поэтому любой другой громовержец должен был, попав в вайнахскую среду, либо сменить функции, либо стать сыном вайнахского громовержца, либо, наконец, оказаться его недостойным соперником, самозванцем, и погибнуть — чтобы как-то быть устраненным с оспариваемого места в пантеоне.
Отсюда ясно, что Пиръон для вайнахов чужой бог, проникший в вайнахский фольклор со стороны, из другой мифологической системы. Если бы этого бога принесли люди, ассимилированные вайнахами, вошедшие компонентом в вайнахскую народность, он, скорее всего, все же остался бы богом — ипостасью или помощником местного громовержца. Но этого нет. Пиръон — бог, воспринятый в качестве фольклорного героя с сомнительным статусом. Значит, это не вклад, вошедший вместе с человеческой инфильтрацией, а заимствование из адстрата.
Как бы имя Пиръона ни выступало в вайнахских языках, связь его с функциями бога-громовика все же несомненна. Поэтому близкое сходство, чтобы не сказать полное совпадение, его имени с именем славянского Перуна при тех же функциях не может быть случайным. Имя Пиръон — более полная форма того же имени, чем Пиръа. У вайнахов редукция конечного -н представлена и в других случаях. Так, иранск. «фарн» («благодать») превратилось на вайнахской почве в имя Фарьа (Далгат 1972: 432).
Отождествление имени Пиръон — Пиръа со словом «фараон» аргументировано соображениями, приведенными У. Б. Далгат.
Исследователи опираются еще на один рассказ об этом персонаже, сообщенный И. Дахкильговым:
«Однажды Пиръа с войском переходил море, и волны, по воле бога, затопили их»
Что этот рассказ, однако, первоначально не относился к основному сюжету, явствует из того, что здесь другой вариант гибели Пиръона. Вполне возможно, что сказители действительно присоединили библейский мотив к деяниям своего персонажа, уловив созвучие имен, но все остальное никакого отношения к фараону, преследовавшему Моисея по дну моря, конечно, не имеет.
Поскольку у мусульман ветхозаветная история не популярна, оснащение образа Пиръа библейским мотивом надо относить ко времени до исламизации вайнахов (заметной уже в XVI в. и полной к XVIII — началу XIX в.). Христианское влияние шло в Чечено-Ингушетию от алан-осетинов, представлявших самостоятельную и определяющую силу на Кавказе до XIII в. Тогда же было заимствовано и осетинское имя Святого Ильи (Уац- Илла).
Если в это время образ Пиръона мог притянуть к себе библейский эпизод, то сам образ значительно древнее. В самом деле, в XIX в., когда русские войска вошли в Ингушетию и Чечню, русские солдаты уже никак не могли принести туда столь живые воспоминания о Перуне. Да и в XVI—XVIII вв. гребенские казаки вряд ли почитали Перуна, а в предшествующие века долго не было реальной возможности для контактов вайнахов с русскими.
Славяне на Кавказе
В поисках таких возможностей приходится обратиться к походам русов IX—XI вв. в Западный Прикаспий. В те времена, еще до крещения и вскоре после крещения, русы уже ходили туда не раз. По данным арабских и персидсих авторов, ок. 880 г. русы ограбили Абезгун, в 909 г. — снова, в 910 г. напали на владения Гилянского ширваншаха, но были отбиты, в 912/913 или 914 г., придя на многих судах, захватили большую добычу в ряде районов Западного Прикаспия, но утратили добычу на обратном пути, в Хазарии, и домой не вернулись, перейдя в мусульманство. В 943/944 г. русы прошли от берегов Черного моря сушей через Кавказ к Каспию, по дороге к ним присоединились аланы и леги. Затем на судах пришельцы поднялись по р. Куре и захватили город Берда'а. Они спокойно правили городом несколько месяцев, не притесняя жителей, затем ушли. В 965 г. Святослав прошел от Семендера вдоль Кавказа к Азовскому морю. В 1043 г. нападению подверглись Дербент и другие пункты Закавказья (Бартольд 1940; Мавродин 1945: 154, 231-241, 261-266; Минорский 1954; Алиев 1969: 316-321; Лебедев 1982).
Что в составе русских дружин того времени, по крайней мере, с начала X в., были не только норманны, но и славяне, можно видеть из текстов русских договоров 907, 944 и 971 гг. с византийцами, где русские послы, правда носящие неславянские имена, клянутся своими богами, и это боги славянские — прежде всего Перун (ПВЛ 1950: 25, 35, 52; Мачинский 1981: 126-128).
Однако походы русов на Кавказ носили характер грабительских набегов, что вряд ли могло привести к передаче мифов местному населению. Более длительным и мщшымбыло, правда, пребывание северных пришельцев на Кавказе во время похода русов на Берда'а в 943/914 гг., и контакты с местным населением в это время были вполне возможны, но место временного обоснования русов здесь слишком удалено от Чечено-Ингушетии на юг, а контакт с лезгинами слишком мимолетен, да и не найдено у лезгин следов такого контакта. Что же касается славянских воинов и, вероятно, купцов, живших в те времена постоянно в городах Хазарин (Мавродин 1945: 183), то по самому характеру их деятельности их контакты с местным населением не могли быть тесными и интимными.
Если, однако, обратиться к этническим передвижениям предшествующей эпохи, то найдется и более реальная основа для проникновения славянской мифологии на Восточный Кавказ.
Арабские и персидские авторы IX-X вв. (ал-Балазури, ат-Табари, ал-Куфи и др.) и армянские историки рассказывают о «быстром рейде» арабского полководца омейядского халифа Мервана II в 737 г. в землю хазар. Пройдя мимо хазарской столицы ал-Бейда, оставленной каганом (тот отошел к каким-то горам), арабы сделали набег на оседлых хазарских подданных, захватили в плен 20 тысяч семей и, подойдя к Сакалибской (Славянской) реке, стали лагерем. Это было недалеко от тех гор, у которых расположился со своим войском каган, потому что, когда каган, узнав о разгроме лучшей части своей армии отдельным арабским отрядом, запросил мира, гонцу потребовалось всего три дня на поездку от одного войска к другому и обратно. Уходя, арабы захватили пленных с собой и поселили их в Хахити (Кахетии). Там поселенцы вскоре взбунтовались, убили арабского эмира и бежали на родину, но Мерван перехватил их по дороге и истребил.
Источники не очень ясно описывают события, поэтому современные исследователи расходятся в понимании происшедшего: каков был маршрут похода, какая река именуется славянской — Дон, Кубань или Волга, к какой народности относились захваченные и переселенные в Кахетию пленные (Мавродин 1945: 178-180; Артамонов 1962: 218-224; Минорский 1954: 147; Кляшторный 1964: 16-18; Новосельцев 1965: 367-371). У ал-Белазури и ат-Табари они названы сакалибами. Так арабы обычно называли славян (этноним этот тождествен греческому «склавиной»), хотя иногда(в более позднее время) переносили этот термин и на других оседлых северян. Некоторые исследователи считают, что в данном случае сакалибами названы буртасы (Артамонов 1962: 230).
Однако наиболее подробный из арабских источников, ал-Куфи, указывает, что Мерван совершил набег
«на Сакалибов и соседних с ними неверных разного рода. Затем подошел к реке Сакалибов и стал Л лагерем»» (Кляшторный 1964: 17—18)
Если бы термин «сакалибы» использовался здесь расширительно, то не было бы надобности добавлять других «неверных разного рода». Значит, в числе переселенных были и собственно славяне.
На решении Мервана переселить славян в пограничную долину, возможно, сказался арабский опыт использования славян в качестве стражи и военных поселенцев: у кордовских эмиров и халифов VII в. была «славянская гвардия». Вообще в VII в. немало славянских переселенцев жило крупными массивами в Византии и (перейдя из Византии) в разных местах арабского мира, в частности и в Сирии (Lewicki 1951, 1956: 3-9; Левицкий 1964: 6-15).
Впрочем, как уже отмечено, проживание славянских пленников Мервана в Кахетии было недолгим. Но подобные переселения подданных из одной окраины каганата на другую практиковали и сами хазары. Во всяком случае по крайней мере в X в. на территории каганата жило много славян (AI-Manueli 1851: 9, 11, 12 или Al-masudl 1975). С хазарами славяне приходили на Кавказ и раньше.
Известно описание хазарской трапезы VII в. в «Истории агван» Мойсея Каганкатцваци (Утийца). Трапеза происходила в лагере хазар у Партава (Берда'а). Хазарский каган, взяв и ограбив Тбилиси, вошел в (Кавказскую) Албанию и расположился лагерем у Берда'а. Туда в 628 г. на поклон к нему прибыл Виро, католикос Албании. При этой оказии христиане наблюдали хазар за трапезой, знакомились с их обычаями и языком. При еде рты хазар были покрыты «грязью жира-сала». Армянский автор использовал в описании русское слово «сало», написав его армянскими буквами и тут же переведя армянским словом, означающим жир (Моисей 1861: 125- 126; Марр 1935: 73). Он отметил также, что ковш хазары называют словом «шором». Исследователи сопоставляют это слово со славянскими «череп», «черепок», «черпак», а также «шелом» (шлем) (Мавродин 1945: 178); все это не очень надежно, однако восточнославянское полногласие (-оро-) в слове «шором» во всяком случае налицо, «сало» же опознано с полной убедительностью.
Это дает исследователям основание полагать, что в составе хазарского войска были славяне. Поскольку, по летописи, хазарам платили дань поляне, северяне, радимичи и вятичи, из этого региона и могли происходить славяне Кавказа, а с ними — и мифы о Перуне, которые и сохранились на Кавказе.
Итак, VII—VIII в. — вот наиболее вероятное время проникновения сведений о Перуне в кавказскую среду.
Это и есть то время, к которому нужно относить представления восточных славян о претензиях громовержца Перуна на роль верховного или даже единственного бога и о его борьбе с неким другим богом (на место последнего вайнахи подставили своего). Не думаю, что этим другим был Велес. Скорее стоило бы предположить у славян такую же подспудную борьбу громовержца за старшинство в пантеоне с богом неба, какую у греков Зевс вел с Хроносом, а у индоариев Индра (а может быть, еще замещенный им позже Парджанья) с Дьяусом.
Чтобы проверить аутентичность сведений вайнахских текстов о Пиръоне как обрывков славянской мифологии о Перуне и оценить значение добытой информации для изучения славянского язычества, необходимо проследить много связей и аналогий. Нужно эти кавказские фольклорные отражения сопоставить с русским фольклором, чтобы и там в свете этих кавказских сведений увидеть возможные отражения культа Перуна. Нужно те и эти отражения рассмотреть в рамках этнографии, чтобы реконструировать, насколько возможно, религиозную систему, отраженную в них. Нужно сравнить полученные сведения с характеристиками бога- громовика у других индоевропейских народов, чтобы оценить то новое, что в результате обогатит наши представления о славянском язычестве.
Из книги Л. Клейн — «Воскрешение Перуна»