Богов творение, узор сущего, ткань бытия когда будет изорвана? Когда осыплются дети Месяца с небесного покрывала? Когда Земля-мать утонет в чёрных водах?
Έσχατολογια, учение о конце света, — термин XIX века рождения. Глубже в веках такое учение неотделимо вписывалось в общую мифологическую картину мира и не имело названия. Что есть начало, то есть и конец.
Учение о конце света являет самые красочные образы эддической мифологии. В современном мире оно тиражируется и находит отклик. Не меньше внимания уделяют эсхатологическому учению христиан — особенно сами христиане. Чуть более сведущие имеют удовольствие размышлять об учении древних греков и индусов. Тема вселенской гибели настолько же известна, насколько и волнующа.
Однако среди современных исследователей славянского язычества и среди представителей его возрождающейся ветви тема Погибели почему-то обходится вниманием. Между тем этнография славян и исторические источники пестрят подробностями. Наша эсхатология на удивление схожа с таковыми учениями иноплеменников, и сложно найти мифологическую область, которая столь подобна была бы в учениях разных народов мира. Рассматривая Конец Света в архаическом мировидении, мы имеем дело с идеей, поражающий носителя оного, задевающей самые глубокие струны его души. Образы катастрофы возникают из недр его сознания.
Первым делом совершим краткий обзор источников. Из источников раннего Средневековья рассматривались «Хроника Титмара Мерзебургского» (XI век), «Повесть временных лет» (XII век), произведения славянского творчества, сложившиеся в Новое время — «Хроника всего света» М. Бельского (XVI век), «Голубиная книга» (духовный стих). Подробные материалы из этнографии можно найти в [Белоусов, 1991], [Бессонов, 2014], [Гура, 1997], [Дикарев, 1894], [Шухевич, 1908] (см. источники).
Из источников, принадлежащих инородным индоевропейским традициям, рассматривались «Прорицание Вёльвы» (не позднее XIII века, исландская песнь), «Калки-Пурана» (не позднее XVI века, индийский священный текст), «Труды и дни» (VIII век до н.э., поэма древнегреческого рапсода Гесиода), «Замйад-Яшт» (VI век до н.э., иранский священный текст); из неиндоевропейских полезен для сравнения «Апокалипсис» (I век, христианский священный текст).
Большой сложностью на пути исследователя становится смешение пластов древнейшей эсхатологии с поздними, в первую очередь христианскими. Совсем плохо: большинство апокалиптических христианских образов находят точные аналогии в текстах индоевропейских традиций, родственных славянской (горящая земля, потопление, померкновение солнца, разврат человечества). Неясно, получил ли народ их от древних предков или из ближневосточных верований. Я руководствовался следующей мыслью: если у окружения, имевшего общие со славянами корни, некий мотив распространён, то не должны были быть лишены его и сами древние славяне. Выраженность мотива в христианском учении говорит о том, что образы глубинны и крайне древни. На самом деле, не обязательно и передавать сказания о том, что в Конце угаснут светила и всполыхнёт почва, достаточно передать сам факт предстоящего, а помянутые образы родятся у слушателя, живущего только светилами и матерью-землёй, родятся сами по себе. Более сложные мотивы разделить уже проще. Здесь рассмотрены в первую очередь те из них, которые не повторяются в христианских текстах.
А таких мотивов удалось выделить множество, о чем ниже и пойдёт речь.
В описании предстоящей кончины вселенной разделяются Последнее Время и сам Конец. Последнее Время представляет собой длительный эпизод, на протяжении которого даются знамения о будущих разрушениях. Кульминацией является Конец Света, когда оный приходит в смятение совершенно и возвращается к примордиальному состоянию. Возвращение к зародышу в языческих традициях означает последующее творение [подробнее — М. Элиаде «Аспекты мифа» и др.]. В авраамических религиях конец абсолютный, и за ним обычно следует вечное установление справедливого порядка (предыдущий порядок был нарушен инвазией греха); зороастрийское учение подобно в этом авраамическому, и в определённой степени служило ему источником; раннеславянские верования определённо предполагали будущее вновь-творение.
Важной чертой в описании Последнего Времени является его современность: оно уже наступило. Так, в «Голубиной книге» царь Давид истолковывает сон Волота следующим образом: поединок двух персонажей (юношей, лютых зверей или зайцев) во сне есть бой Правды с Кривдой, завершающийся торжеством второй; в одном варианте песни поединок относится к концу времени (как например в [Беcсонов, 1861]), в других — результат поединка виден уже теперь ([Варенцов, 1860], [Романов, 1891], [Марков, 1901], [Ляцкий, 1912], [Григорьев, 1899]).
«Зато ныне ў мире правды нетути, / а великое прегрешение и тяжолое беззаконие» [Романов, с. 295]
Не будем приводить многочисленные цитаты; интересующийся читатель может найти их в подборках из источников. Упомянем лишь, что все описанные выше образы полагаются народом воплощёнными в современном ему мире, чаще всего — в технических новшествах.
Остаётся незамеченной важная черта, отличающая языческое учение о конце времён от христианского. В священных текстах последнего подчёркивается внезапность миропадения, сокрушительная неожиданность божественного удара по космическому порядку. Для этого вводится и эпизод эсхатологического благоденствия. Перед крахом мира оный входит в короткую эпоху расцвета, некоторую реминисценцию первобытного времени — сады чрезмерно плодоносят, религия процветает, воцаряется справедливейший правитель (царь Михаил) и наступает всеобщее благоденствие. На контрасте с этим первый год эсхатологических мук становится ещё смертоноснее для человечества, которое впадает в безумство от резкой перемены [Мф 24:44; 1Фес. 5:1]. Микрокосмическое подобие этого воплощено в падении Содома. Помимо этого, подчёркивается и то, что лишь Господу известно время окончания времени [Мк. 24:36, Мф. 13:32]. Всё это в той или иной степени раскрыто в позднем славянском фольклоре.
Языческий εχατων в противоположность христианскому является кульминацией постепенного разложения мира. Перед Кали-югой в индийском учении следуют друг за другом три других юги, каждая последующая хуже другой. Перед железным поколением, исключая геройское, следуют три поколения, одно хуже другого (поколение героев у Гесиода едва ли можно сравнивать с эпохой предсмертной агонии мира у христиан, его воспевание — следствие основополагающей роли гомеровского эпоса и его персонажей в древнегреческой культуре). Перед самым моментом обрушения наступают Последние Времена — худшая эпоха во всём цикле бытия мира. Без проблесков счастья, без надежды на обращение времени. Такие мысли находят в русском фольклоре широкое распространение.
В поздней русской народной эсхатологии (XIX–XX века) можно выделить как христианские слои, восходящие к Апокалипсису, книге Ездры и другим пророчествам, так и более глубокие слои, корнями уходящие в языческое мировоззрение. К таковым, безусловно, относится представление о телесном разложении человека в последние времена. Бессонов справедливо подмечает, что мотив физической деградации «не представлен в классической христианской эсхатологии, акцентирующей своё внимание на более реалистичных бедствиях (голод, эпидемии)». В этом проглядывает разница между креационизмом и манифестационизмом: если в авраамических религиях чётко установлен примат трансцендентного духа над материей, то языческий манифестационизм усматривает в телесном прямое продолжение и выражение духовного. Поэтому моральное разложение, занимающее первое место в христианских воззрениях о последних временах, закономерно переходит в тотальное увядание человека — его обессиливание, иссыхание-уменьшение и утерю гармоничности вида (красоты).
Приведём несколько примеров из восточнославянского этнографического материала:
«Раньше люди были божики, мы — тужики, а дальше будут пыжики» (орловск.) [по Бессонов, 2014 — здесь и далее];
«Настанут такие люди-коротышки, что двенадцать человек будут колотить в нашей обыкновенной печи» (луцк.);
«Двое в байну веник понесут» (новгородск.);
«Под конец-то света люди, говорит, уже бессильные будут» (кировск);
«Девоцья красота не будё» (архангельск.)
Уместно упомянуть, что Гесиод в «Трудах и днях» говорит о последнем поколении: «на свет они станут рождаться седыми» (стр. 176). «Калки-пурана», говоря о людях Кали-юги, наделяет их в числе прочих качеств «малорослостью» — «храсавāкāрā» (I.27). В индоевропейской традиции вообще боги и герои обладают высокорослостью [West, 2007]; можно предположить, что «божественные» люди первых времён, те самые «божики», противопоставляются мельчающим людям времён Заката. В этом уменьшении внешне развёртывается утеря пламени духа — дара небожителей.
Разложение психическое также знакомо русской эсхатологии. Обычно оно выводится из христианского учения; между тем полное исчезновение благородства в поведении последних людей знакомо языческим индоевропейским поэмам.
Приведём несколько примеров в сравнении со славянским материалом:
«Калки-пурана»: «Они [люди эпохи Кали] жестоки по натуре <…> Рождены от отца и матери, которые не были надлежащим образом женаты <…> Всё время критикуют своих приятелей, друзей и родственников <…> привыкли к ссорам и борьбе между собой. Они идут на многое, чтобы следить за своими волосами, носить лучшую одежду и украшать себя драгоценными камнями» (I, 26-28) [пер. Ведалока Пандит]
«Прорицание Вёльвы»: «Братья начнут / биться друг с другом, / родичи близкие / в распрях погибнут; / тягостно в мире, / великий блуд, / век мечей и секир, / треснут щиты, / <…> щадить человек / человека не станет» (45) [пер. А.И. Корсун]
«Труды и дни»: «Дети — с отцами, с детьми — их отцы сговориться не смогут. / Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю — хозяин. / Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то <…> Правду заменит кулак. Города подпадут разграбленью» (182–189) [пер. В.В. Вересаев]
Заметим, что здесь критикуется не воинственность в принципе (что было бы странно как для скандинавской воинственной традиции, так и для Гесиода, у которого поколение Героев попадает на Острова Блаженных именно благодаря воинской славе, и для пуранической традиции, в которой прославляются праведные цари-кшатрии), а война исключительно ради наживы, порождающаяся неумеренной лихой жадностью. Что ещё хуже, войны будут вестись между родственниками и друзьями — так говорится о полном уничтожении семейно-родовых связей, священных в архаическом миропонимании, и связей дружественно-клятвенных. «Калки-пурана», помимо того, подчёркивает, что иссякнет и брачная связь, зеркало иерогамии Неба и Земли.
Теперь взглянем, что по этому поводу говорит наше крестьянство:
«Будут расхадитца, разжениватца, и жанитца, и дятей брасать <…> и будя два челавека в сямье» (псковск.) [Бессонов, 2014 здесь и далее]
«Будё времё, говорит, тако: сын на отця, отець на сына» (архангельск.)
«Нонь-то и пришло, што сын, говорит, на отц’я, отець на сына, брат на брата, сосед на соседа» (там же)
«Матерей убивают. Отцов убивают. Пьют и крадут» (новгородск.)
Хотя подобное поведение описывается и в Евангелии («Предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей, и умертвят их» [Мф 10:21]), нет оснований возводить напрямую к нему описание кончины родовой морали и братоубийственных войн. Вероятно, они восходят к общечеловеческим архетипам. Но следует помнить, что христианство — религия с явно выраженным индивидуализмом, в противоположность кровно-родовой языческой традиции; соответственно, имеющая первостепенное значение для язычника «смерть рода» в христианстве стоит на заднем плане, уступая место вероотступничеству и отходу от заповедных ценностей.
Общая картина исчезновения праведности описывается в «Голубиной книге»:
«При последнем будет при времени, / При восьмой будет при тысяци, / Правда будет взята Богом с земли на небо, / А Кривда пойдёт она по всёй земли, / <…> От того пойдёт велико беззаконие» [Беcсонов, 1861 стр. 202]
Всецелое падение священной иерархии отражается в разложении государственного устройства как imago mundi. В русской эсхатологии наличествует об этом прямое упоминание: «Одберется од панив земля и оддастся мужикам» (малоросск.) [Дикарев, 1894].
Изменения происходят не только в человеке, но и во всей вселенной.
Исчезают насекомые, птицы, леса:
«Когда овода не будет, люди все вымрут. Помрут. А пока овод есть, жить будут люди» (архангельск.) [Бессонов, 2014]
«Когда все пчёлы на земле изведутся, наступит конец света» (ровенск.) [Гура, с. 449]
«Отец сказал, что лес уйдёт» (пермск.) [Бессонов, 2014]
«Бог услал крота в нору и определил, что глаза его будут постепенно уменьшаться, так что к моменту светопреставления кроты станут совершенно без глаз» (витебск.) [Гура с. 262]
«Сороки вымрут за семь лет до Страшного Суда, и пока их много — до конца света далеко» (лужицк.) [Гура стр. 457] (между тем, по «АБеВеГе русских суеверий» Чулкова в Москву «сороки не залетают»)
Потухает солнце:
«Что будет последнее время, солнце светить не будет» (владимирск.) [Бессонов, 2014]
«Впаде сонце, мiсьиць, зорі, стане темнота» (карпатск.) [Шухевич, 1908]
Архаическое мировоззрение не ставит принципиального различия между падением нравов и потрясениями в зримом мире — всё являет собой манифестацию разрушения космического порядка.
Разрушение выражается и в «поломке» бинарных оппозиций — основы архаического мышления.
Небо смешивается с Землёй, мужское — с женским:
«Небо с Землёй встретятся, они обнимутся и всё сгорит» (костромск.) [по Бессонов, 2014 здесь и ниже]
«Небо с землёй соединится и всё сгорит» (архангельск.)
«Женщины и девы будут бесстыжи и будут пользоваться одинаковыми правами с мужчинами» (владимирск.) [Бернштам, 2005]
Марцин Бельский в «Хронике всего мира» говорит: «męstwo ich obroci sie w żenstye panowanye» («мужество их обратится в женское господство») [Bielski, 1551]. Польский автор вставляет эту фразу в переклад «Божественных установлений» Лактанция; поскольку она отсутствует в оригинале, следует искать её корни в польских поверьях. У западных славян мы находим поверье о некогда бытовавшем владычестве женщин, которое привело к хаосу, причём оно может восходить к праславянскому времени [Алексеев, 2011]. Стоит помнить, что миф цикличен.
«Юг перевернецы на север, а север на юг» (архангельск.) [по Бессонов, 2014 здесь и ниже]
«Лето теперь холодное, а зима тёплая. Все наоборот, а значит, близко до конца теперь» (уральск.)
Согласно «Повести временных лет» в Киеве в 1071 году снискал известность волхв, рассказывавший следующее:
«На пять лет Днепру потещи вьспять, а землямь переступати на ина места, яко стати Гречкой земли на Руской земли, а Руской на Гречкой» [ПСРЛ, 1997]
Здесь, безусловно, отражается его восприятие постепенного исчезновения язычества на Руси как явления эсхатологического, за которым последует и «переворачивание» зримого мира — реки потекут вспять, страны переменятся.
Интереснейший узор восточнославянской эсхатологии — превращение мировых вод в золото. Бессонов пытается объяснить озолочение вод христианским мифом о предэсхатологическом обесценивании богатств вообще и денег в частности, якобы идущим от «Слова Ефрема Сирина» и «Слова Псевдо-Ипполита».
Однако в этнографии мы видим изобилие бесполезного золота не изолированно, а вкупе с убийственной засухой; говорится даже о прямой трансформации одного в другое, что совершенно чуждо вышеназванным текстам:
«В последние времена <…> пойдёшь с кружкой за водой — а там золото» [по Бессонов, 2014 здесь и далее]
«И воды тогда не будет: везде золото одно. Блестит — подумаешь вода, а оно золото» (кировск.)
«И люди будут бежать и думать, что это вода блестит, подбегать, и там будет золото и серебро» (забайкальск.)
С точки зрения традиционной метафизики вода — это субстанция для творения мира; золото — символ завершённого длительного процесса творения, созревания (см., например, М. Элиаде «Мифы, сновидения, мистерии», гл. «Подземное лоно зародыша»). Когда вода иссякает, исчезает новый материал для миротворения, вселенная окостеневает, перестаёт обновляться; но вода не исчезает просто так — она расходуется, и сущее, которое она плодит, тоже не статично: оно медленно вызревает в драгоценный металл. Наступает окончательная зрелость, а за ней и смерть мира.
Схожее значение для мифического сознания имеют все металлы — и ниже мы увидим, что весьма часто предзакатный мир мыслится в народе «металлическим».
Кроме этого, золото может трактоваться как символ солнечного жара, это не простой металл, а пылающий; при таком подходе предполагается указание на роль солнца как иссушителя/истребителя. Ужасный жар, обымающий землю и море, описывается и в Эдде; у Гесиода море вскипает, когда Зевс бьётся со змеем Тифоном. Заметим, что у последнего эпитет «золотой» использовался для лучшего, первобытного поколения, в русской же эсхатологии золото проявляет себя в противоположных качествах в силу своей амбивалентности. Таков двойной символизм золота. Между тем на цикле времён Последние Времена близки к Первым и отделены от них лишь моментом уничтожения-творения. Такое условие открывает простор для размышлений о том, не является ли уничтожающее пламя отблеском нового огня?
Характерны для русской этнографии предсказания будущих чудес света; распространение их аналогов общеевропейское. Это мифы (если можно так выразиться) об огненных колесницах, огненных змеях, летающих людях и особо интересующие нас «мифы» о железных птицах, железной паутине, железных конях и т.п. Эти мотивы объединяются в комплекс «чудес последнего времени»; исходя исключительно из христианского мироощущения, он пытается найти их истоки в священных текстах христианской религии и не замечает важных качеств, хорошо виднеющихся с языческих позиций. Что объединяет последние из перечисленных объектов? Их состав — железный. Эсхатологические бедствия начинаются с преображения живого, дышащего и сочащегося кровью мира в его железную репликацию.
Приведём несколько примеров:
«Перед кинцем свиту по земли будут бигать огнени колесныци, преснуеться дротом свит» (нынешн. мариупольск.) [по Бессонов, 2014 здесь и далее]
«Опутают землю-матушку железной проволокою да в несколько рядов, точно нитками обовьют» (уральск.)
«Всё на планете будет опутано железной паутиной» (кировск.)
«Вот он и… и говорит. Как деревню опутают… паутина, дак проводам вот и опутана эта деревня» (новгородск.)
«Будут железные кони, будет проводами всё опутано» (архангельск)
«А про паутину это давно проводили, всю Землю опутали. Будут железные кони по воздуху летать» (кировск.)
«Старинноё-то говорили, шо при конце века всё проволокой опутают, <…> шо будут летать жылезные птицы, да будут по дорогам бегать жылезные кони» (архангельск.)
«Будут, грят, глаза клевать железные птицы» (архангельск.)
Железных птиц христианская традиция не знает. Хотя встречается в этнографии описание птиц с «человеческими волосами», пожирающих людей, что может быть неправильным осмыслением описания пругов (саранчи) с женскими лицами и волосами из Откровения Иоанна Богослова (слово «пруг» вышло из употребления сравнительно рано), оно, вопреки объяснению Бессонова, не переходит в описание железных/железноклювых птиц. Вместо поисков христианского соответствия стоит обратить внимание на медноклювых стимфалийских птиц из древнегреческой мифологии. Στυμφαλίδες ὄρνιθες истребляли урожай и атаковали людей, пока не были перебиты Гераклом. Железноклювые птицы фигурируют в русских заговорах, сказках («Золотая гора») и в былине о Соловье-разбойнике (у Кирши Данилова). В Апокалипсисе: «он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам <…>: летите, <…> чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников», но и в Эдде мы находим: «Клекочет орёл, / Павших терзает» («Прорицание Вёльвы», 50). Здесь просвечивает простейший архетип — когда Смерть пройдется по Земле, трупоядные птицы будут зачищать дорогу за ней. Как и в Эдде, в русской этнографии, когда уточняется род апокалиптических птиц, они называются орлами: «Цепями Земля опутана железными, железные орлы летают» (кировск.) [Бессонов, 2014].
Железные кони сравниваются с чудовищами из Апокалипсиса, имеющими конское тело, львиную голову, дышащими огнем и серой. Нужно признать, что сравнение довольно зыбкое. Даже если в этнографии находятся апокалиптические огнедышащие кони, акцент ставится именно на их «железность».
Единственное упоминание опутывания света в христианской литературе — в предсказании Космы Этолийского (весьма позднее и, вполне возможно, испытавшее влияние греческой нехристианской традиции), где говорится, что Антихрист опоясает мир одной ниткой. Зато рассказы о железных паутинах, сетях, проволоках, которые скуют вселенную перед её смертью, встречаются у немецкого, тирольского, финнского народов (подробнее — [Бессонов, 1996]). Нельзя наверняка указать на место и время происхождения подобных легенд. По всей вероятности, они архетипичны, и такой поиск не имеет смысла.
В триаде птица-конь-паутина для нас важнее всего описывающий их эпитет — «железный». Он отсылает нас к металлическому восприятию мира у индоевропейских язычников (ср. с железными людьми Гесиода). Серый, мёртвый металл, вышедший из недр, замещает былую пёструю живость.
Он используется и как символ косности, непроницаемости нового мира:
«Появятся дороги каменные, а там железные <…> земля перестанет родить и в конце концов окаменеет — вот тогда-то и конец миру» (орловск.) [по Бессонов, 2014 здесь и далее]
«Земля будет медная, а небо железное будет. Росы даже не будет» (кировск.)
«Небо будет медное, а земля железная. Ничего расти не будет» (уральск.)
Эти образы встречаются и в христианской литературе, но целиком укладываются в общую парадигму металлической вселенной, характерной для народных поверий и уходящей корнями в глубокую древность.
Восточнославянская эсхатология хорошо описывает модель «расколдования мира» Вебера на языке архаической мифопоэтики — мир коснеет, в нем иссякает жизненная сила, он обращается в металл и камень. Рассматривая современные города, легко убедиться, что символ увядания воплощается в них полноценно. Циклопические постройки из каменных глыб, бетонного крошева, ржавеющей стали под бескрайним покровом путаных нитей паутины — облик современной цивилизации, проявившийся из-под мутной пелены пророческих видений народа.
Застывший металлический мир нуждается в тотальном обновлении — и он погружается в воды.
«Голубиная книга» полагает, что Концу предшествует колебание рыбы-кита, несущей на спине Землю:
«Коли китай-рыба остряпнетца / тоды белый свет весь затрасетца» [Романов, с. 298]
«Ишше кит-то шевелитце — мать сыра земля тогда сколыблитце / ай закроитце ведь тогда у нас белой свет» [Марков, с. 277]
«Когда жь Кит рыба выстрипещитца, / Тогда ж мать-земля вся восколеблитца, / Тогда ж белый свет наш покончитца; / Ах, кит рыбина разыгратица, / Всё синё море восколыхнитца, / Сыра мать земля вся вздрогонитца, / Увесь мир-народ приужаснитца, / Тады будя время опоследняя» [Бессонов, с. 368–369]
Строки о тонущей в пучине земле, утерявшей опору в виде огромной рыбы, встречаются далеко не всегда — во многих вариантах духовного стиха они утеряны или изначально отсутствовали.
Встречается поверье, что одна из рыб-земледержцев погибла, что в прошлом привело к потопу, а со смертью остальных рыб начнётся светопреставление [Гура, с. 757–758].
У Сержпутовского:
«Свет ци зямля стаиць на рыби. Каб тая рыба страпанулася, то и свет патануў бы ў вадзе ци згарэў бы»
Вода, будучи мифопоэтически растворителем (см. М. Элиаде «Очерки …»), призвана поглотить, уничтожить размытием и обновить мир. Если земля некогда вышла из первичного океана, то теперь она должна вновь погрузиться в него.
Возвращаясь к эсхатологическим чудесам, вспомним Змея. Спектр его проявлений в мифологии необычайно широк — это и противник богов, и охранитель запретных мест, и символ умерших предков [Гура, 1997], [Пропп, 2000]. Змей — важный актёр на сцене краха вселенной. Будучи борцом с божественным порядком, в конце он должен пожрать оный. В скандинавском описании Рагнарёка змей Йормунганд убивает громовника, однако сам погибает от руки соперника. Мы вернёмся к этому чуть ниже — рассматривая похожие описания из восточнославянской этнографии.
Пока же заметим вслед за А.Ф. Белоусовым [Белоусов, 1991], что
«[эсхатологический змей] стал расхожим штампом, который применяют к самым разнообразным новшествам»
В поверьях старообрядцев огненный змей воплощается в самоваре, поезде, теплоходе; позднее народ видит его в самолёте, телевизоре и т.д. Таким образом, технологии индустриального мира оказываются одухотворёнными опасной, но могущественной силой ящера.
Чаще всего встречается образ запряжённого гада в описании транспортных средств. Засветился он даже в «Грозе» Островского («огненного змия стали запрягать: все, видишь, для-ради скорости»). Из личного опыта: однажды мой приятель из язычников полушутливо заметил, что автобус напоминает ту самую рептилию, он даже продолговатой формы. Он, сам того не зная, развернул часто забываемый пласт мифологических сюжетов о змее-переносчике (см. [Пропп, 2000, гл. VII.17]), который доставляет сожранных им людей в мир мёртвых или иное место за гранью. Сложно было не представить автобус, идущий к безмолвным в изобилии, покойным, убивающим действие храмам потребления — торговым центрам. Если в транспорте манифестируется Змей, то в местах назначения пассажиров — его обитель и его чрево.
Нередко пресмыкающийся перевозчик скрывается в образе кита. Вспомним христианский миф об Ионе или русские сказки о Чуде-Юде. Метафизически змей тождественен исполинской рыбине. Здесь открывается простор для раздумий о символике «Голубиной книги», которая была рассмотрена выше: движение кита вызывает погружение земли в воды, но куда направлено это движение? Не на борьбу ли с извечным противником?
После христианизации образ громовержца-Перуна слился с образом пророка Илии (см., например, [Гальковский, 1916]).
В этнографии, в числе прочего, мы находим:
«Илья так впалит громами, що земля росипитси i спалитси» (украинск.) [Слав. древности, Т. 2]
«Будут ударять невиданные громы, резко сменятся необыкновенные холод и жара» (костромск.) [Бернштам, 2005]
По орловскому поверью Илья спустится на Землю перед концом света и три раза объедет его, предупреждая о грядущем.
В Карпатах считалось, что святой громовник
«явится на землю умирать или примет мученическую смерть через отсечение головы на шкуре огромного вола, который пасётся на семи горах и выпивает семь рек воды; пролившаяся при этом кровь сожжёт землю» [Слав. древности, Т. 2]
Распространены сказы подобного рода в Карпатских горах. Наиболее важен и пёстр подробностями рассказ Юры Шербурыка из Бервинковы (ныне Ивано-Франковская область) [Шухевич, 1908]. В давние времена демиург отправился на гору и «вибрав собі повірницу» — Жертву. Целью её стало наблюдать за порядком среди неумерно разросшегося человечества: «нераз зсилав ї Бог на землю карати людий вогнем. Йик Бог посилав ї на землю, то вона прокидала си у гадину з крилами». Во время одного из облётов земли гадина наелась мертвечины и еле смогла взобраться на гору, где была поселена. В наказание «заставив ї Бог стеречи криници [источники] з водов, відкив вона рушити си не могла. Аби людий за їх грехи карати, позволив Бог, аби Жертва пускала лиш тогди воду, йик ї принесут люде живого чоловика». Заканчивается этот эпизод тем, что Жертву убивает смышлёный хлопец, отчего земля становится богата водами.
Нетрудно догадаться, что в этом восхитительном фольклорном узоре отражается древний образ Змея-трупоеда, укрывшего мировую влагу.
Далее Шербурык из Бервинковы говорит: как пришёл конец премудрому Соломону, так придёт и целому свету.
«Бог пустит другу руку Алеєву, приковану. Алей розкує Жертву та Ирода»
Алей здесь — святой Илья, первоначально, как уже сказано, бог-громовник Перун. Согласно гуцульским поверьям, его мощь столь велика, что некие силы сковали одну из его рук, чтобы он не поразил всё живое молниями [Слав. древности, Т. 2]. В рассказах Шербурыка, записанных Шухевичем, Алей выступает и в космогонических сказах — а кто начинает, тот и завершает.
«Вода пустит си з печери та затопит сьвіт <...> такой дощ, що де капнет, там згорит усе; що не затопит си то спалит си. <...> Писльи того загремит Алей, земльи піде у преисподне назад, відки вона є»
— уже встречавшийся нам элемент
Функция змея-Жертвы не уточняется, но он, очевидно, вместе с Громовержцем будет главным зиждителем всеобщей смерти.
Другой рассказ записан у Лучки Полыка из Ростока [Слав. древности, Т. 2]. Вначале «має си урвати тот присилений Гаргон і Илія зийде на землю» — вырвется некий «связанный Гаргон». Илья-громовник будет полтора года бродить по человеческим землям в поисках противника. Настанет смертоносный голод и засуха. Далее идёт христианская инфильтрация — Гаргон предлагает людям отвернуться от Илии, угощая тех пищей и питьём. Через полтора года встретятся соперники, и «Гаргон убє Илію, заріжє на цїй земли, а тогда настане темнота <...> то стане си у велике пущинє. Від тої крови світ име си и перегорит земня, громи загримнйи, земня потрьисе си, вмерли мают встати». После этой, казалось бы, самодостаточной картины, перечисляются характерные образы Апокалипсиса Иоанна Богослова, не представляющие для нас интереса. «Впаде сонце, мiсьиць, зорі, стане темнота, а нїхто не знає, що потим»... Сложно не вспомнить «Солнце померкло, / земля тонет в море, / срываются с неба / светлые звезды» («Прорицание Вёльвы», 57, пер. А.И. Корсун. Что есть Горгон, убивающий Илию, — неясно. Вероятнее всего, имя его пришло из греческой среды, но христианские апокалиптические тексты с таким персонажем отсутствуют. Вполне возможно, Лучка Полык говорил о существе, что изначально было змееподобным пожирателем Перуна.
Как видно, ключевую роль в акте завершающего уничтожения играет именно громовник.
Скандинавскую традицию мы уже поминали, а вот что пишет Гесиод:
«Если бы мог я не жить с поколением пятого века! / <…> Зевс поколенье людей говорящих погубит и это / После того как на свет они станут рождаться седыми» [174, 180–181, пер. В.В. Вересаев]
Зороастрийский текст «Замйад-Яшт»:
«Восстанет Астват-Эрэта / <…> Размахивая грозно / Оружием победным, / Которое Трайтаона / Носил, когда он / Убил Дахаку Змея // <…> И Ложь этим Оружьем / Из праведного мира / Навек он изведёт» [Замйад-Яшт, 19:92–93, пер. И.М. Стеблин-Каменский] (Трайтаона — громовержец)
Во всех четырёх случаях мир погружается в убийственное пламя архетипичным божеством.
У западных славян мы находим представление о поднятии из моря некоего сверхъестественного существа:
«У словаков есть <...> поверье, что дух Божий до сих пор живёт в водах, омывающих землю; что все они соединены между собою, и что тогда будет разрушение мира, когда это прекратится, когда дух Божий оставит воду» [Срезневский, 1848]
«По преданию, когда им [племени ратарей] угрожает страшная долгая война, из моря выходит огромный вепрь с блестящими от пены клыками и с радостью валяется в грязи» [Титмар Мерзебургский, VI.24], [Holtzmann, 1996]
Стоит задуматься, почему кабан ратарей предрекает именно «страшную долгую войну».
Закончив рассмотрение материала, позволю себе выразить метрическим стихом предсказание горького будущего, которое могло бы излететь из уст носителя славянской традиции сотни лет назад:
Пойдёт ложь по земле, мужья жён бросят, матери детей покинут, сыновья убьют отцов, железным всякое станет, обернётся всё небывалым, расползутся повсюду змеи, иссохнут наши реки, всколыхнется великая рыба, Перун выжжет землю, настанет свету кончина!
Литература
Алексеев С.В. К реконструкции праславянской мифологии // Русский мир. 2011. № 4.
Белоусов А.Ф. Последние времена // Сборник памяти Александра Меня. М.: Carte Blansche, 1991.
Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах / пер. с древнеисл. А.И. Корсун. М.: Художественная литература, 1975.
Бернштам Т.А. Приходская жизнь русской деревни: Очерки по церковной этнографии. Очерки. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2005.
Бессонов И.А. Русская народная эсхатология: история и современность. М.: Гнозис, 2014.
Бессонов П.А. Калики перехожие. М.: Тип. А. Семёнова, 1861–1864. Вып. 1–6.
Варенцов В.Г. Сборник русских духовных стихов. СПб.: Изд. Д.Е. Кожанчикова, 1860.
Гаты Заратуштры. / пер. И.М. Стеблин-Каменский. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2009.
Григорьев А.Д. Архангельские былины и исторические песни. М.: Императорская академия наук, 1904. Т. 1.
Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997.
Дикарев М.А. Толки народа (в 1892 г.) о скорой кончине мира // Этнографическое обозрение. 1894. № 2.
Калки-Пурана / пер. В. Пандит. Миргород, 2020.
Ляцкий Е.А. Стихи духовные: [Словеса золотые] / вступ. ст. Е.А. Ляцкого; тексты избрал Е.А. Ляцкий при участии Н.С. Платоновой. СПб: Огни, 1912.
Ненадавец А.М., Ненадавец Я.А. Лавіся, рыбка, вялікая і малая. Минск: Беларуская навука, 2020.
Марков А.В. Беломорские былины. / пред. проф. В.О. Миллер. М.: Этнографический отдел императорского общества любителей антропологии и этнографии, 1901.
Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. М.: Лабиринт, 2000.
ПСРЛ — Полное собрание русских летописей. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М.: ЯРК, 1997.
Романов Е.Р. Белорусский сборник. Витебск: Типо-литография Г.А. Малкина, 1891. Вып. 5.
Славянские древности: этнолингвистический словарь: в 5 т. / под ред. Н.И. Толстого. М.: Институт славяноведения РАН, 1995. Т. 2.
Срезневский И.И. Исследования о языческом богослужении древних славян. СПб.: Типография К. Жернакова, 1848.
Шухевич В.И. Гуцульщина. Львів: Наукове товариство ім.Шевченка, 1908. Т. 5.
Элиаде М. Аспекты мифа / пер. В.П. Большаков. М.: Академический проект, 2010.
Элиаде М. Мифы, сновидения, мистерии / пер. А.П. Хомик. М.: REFL-book, 1996.
Элиаде М. Очерки сравнительного религоведения / пер. Ш.А. Богина, Н.В. Кулакова, В.Р. Рокитянский, Г.С. Старостин; пред. Ж. Дюмезиль, посл. и комм. В.Я. Петрухин. М.: Ладомир, 1999.
Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика / пер. В.В. Вересаев. М.: Ладомир, 1999.
Bielski М. Kronika wszystkiego świata. Krakow, 1551.
«Die chronik des bischofs Thietmar von Merseburg» / her. R. von Holtzmann. München: Monumenta Germaniae historica, 1996.
West M.L. Indo-european Poetry and Myth. Oxford university press, 2007.
