Коллективное послание для юношей, пребывающих в раздумьях

Представлены статьи авторов: arkāṃśa (ex Велигор), Aborísha (ex Мизгирь), активность и бездействие (ex Огнище)

Предисловие

Этот сборник статей появился на фоне заметного оттока людей из родноверия и связанных с ним движений. В определённом смысле, он задуман как путеводитель для молодых людей, находящихся в духовном поиске и столкнувшихся с разочарованием из-за проблем, которые уже невозможно замалчивать.

Мы, в своё время, прямо или косвенно привели многих из вас в эту среду. Поэтому, сегодня мы считаем своим долгом протянуть руку тем, кто оказался в растерянности после выхода из неё.

Нам хорошо знакомы вопросы и сомнения, возникающие на этом этапе, и мы понимаем, насколько важны они могут быть для человека, ищущего духовную опору. В случае смятений, сомнений, колебаний – вы можете обратиться к кому-либо из нас за консультацией и поддержкой.

Мы также предчувствуем волну негатива и ненависти, которая может снова нахлынуть на нас от заинтересованных в сохранении паствы лиц, на что заранее ответим: нас не интересуют люди, что безоговорочно доверяют вам свои головы, нас интересует помощь колеблющимся и сомневающимся.

Мы прекрасно знаем, какую «отмену» вы устраиваете покинувшим родноверие людям, коим ещё вчера вы жали руку. Мы прекрасно знаем, что многие остаются с вами только из-за страха быть отвергнутыми, а также из-за свойственного некоторым людям страха неопределённости.

Проблемы, которые должны быть и будут подняты в данном сборнике на всеобщее обсуждение – это больше не наши заботы. За вами остаётся право решать – латать их скотчем, либо же фундаментально переосмыслять, если это возможно.

Это сочинение описывает практические, теологические, социальные проблемы и тупики родноверия, а также призвана раскрыть потенциальные пути духовного поиска.

Идея этого сборника принадлежит человеку, которого многие знают под именем «Мизгирь» – художнику-скульптору, некогда посвятившему своё творчество и деятельность славянскому неоязычеству.

Также в издание вошли большая статья arkāṃśa (ex Велигор) и материал администратора сообщества «Активность и Бездействие», известного по таким проектам, как «Огнище» и т.д.

Содержание:

I. Активность и Бездействие (ex Огнище)

II. Aborísha (ex Мизгирь)

III. Arkāṃśa (ex Велигор)

IV. Советы и рекомендации, общий

I. Активность и Бездействие (ex Огнище)

Из последней «молодёжной» волны авторов, впоследствии оставивших родноверие, я был одним из первых и, пожалуй, самых резких. Во многом именно моя агрессивная и провокационная манера подачи материала привлекла в современное родноверие немало молодых людей, похожих на меня самого. Многие из них до сих пор остаются активными участниками движения или относятся к нему с симпатией.

Поэтому первое, что я хочу сделать в рамках этой статьи, – попросить прощения. Прощения за то, что в своё время повёл людей по пути, который, как я считаю, оказался тупиковым. Кто-то потратил на него годы (много воды утекло), кто-то – силы, а кто-то и деньги. И если мои тексты сыграли в этом хотя бы небольшую роль, я считаю необходимым начать именно с этих слов.

С самого начала введу в курс дела, расскажу свою историю. В ней не будет ни мистических откровений, ни рассказов об особом предназначении, которыми так любят украшать свои биографии авторы, воспитанные на сюжетах об «избранных». Все гораздо проще. Речь пойдёт о родноверии – теме, которая является одной из наименее эзотерических во всем русскоязычном оккультном пространстве.

В политеистических культах меня привлекали две вещи. Во-первых, культ предков – не как формальное почитание умерших, а как идея реального взаимодействия с ними и их духами напрямую. Во-вторых, архаичность традиции. Позже я понял, что на самом деле искал не древность ради древности, а внутреннюю логику традиционного мировоззрения: тот способ восприятия мира, которым обладал наш далёкий предок-анимист, для которого общение с духовным миром было не метафорой, а частью повседневной реальности.

В подростковом возрасте меня вдохновляли описания дохристианских римских и германских ритуалов, культов. После знакомства с ними возник вполне закономерный вопрос: было ли что-то подобное у нас? Базовая эрудиция уберегла меня от самых нелепых форм неоязычества – тех, что в народе зовутся «долбославием». Однако отсутствие понимания многих вещей, связанное с отсутствующим опытом, привело меня к группе людей, которые утверждали – а некоторые продолжают утверждать – что опираются на подлинную народную традицию и сохранившийся фольклорный материал. Именно в этой среде я оказался и именно её долгое время считал наиболее перспективным направлением поиска.

1. Отсутствие возможности для построения крепкой теологической почвы

Однако со временем стали накапливаться вопросы. Меня смущало отсутствие полноценной теологии. Да и попытка выстроить полноценную языческую теологию, возникающую посредством откровений из реконструкций, да ещё на базе крестьянских баек, где смешались православные сюжеты, сдобренные византийскими текстами, утёкшими на Русь, и фольклорные мотивы, не всегда уходящие в глубокую древность, – кажется в своём зачатке тщетной.

«Каноны» родноверия менялись едва ли не каждый год. Новая реконструкция, очередная интерпретация источников или найденный фольклорный мотив могли полностью изменить представления о тех или иных аспектах веры. Обычно на это отвечают ссылками на разнообразие традиций и богатство мифологии. И действительно, разнообразие само по себе не является недостатком. Но разнообразие архаических культур и современная путаница реконструкций – принципиально разные явления.

В традиционных обществах мифы могли различаться в деталях. Менялись генеалогии богов, их атрибуты и даже пол отдельных божеств. Однако все эти различия существовали внутри единой мировоззренческой системы. Они не разрушали её, а дополняли. Причина проста: миф описывает не антропоморфных дядь и тёть, живущих на небесах, а процессы, взаимоотношения сил и закономерности мироздания, выраженные через понятный человеку язык образов. Поэтому вариативность мифа не уничтожает систему, а лишь позволяет взглянуть на неё с разных сторон.

Совсем иначе обстоит дело в современном родноверии. Здесь зачастую отсутствует сама система. Нет устойчивого основания, из которого могли бы закономерно вытекать ритуал, культовая практика и религиозный опыт. Почва постоянно уходит из-под ног. Одни реконструкции сменяют другие. Спекуляции подменяют преемственность. В результате человеческое воображение начинает выдавать собственные построения за утраченную традицию.

2. Бессмысленность «костылей»

В связи с отсутствием системы некоторые индивиды (включая меня – я активно занимался этим некогда, как и идеолог родноверия Велеслав, де-факто склепавший из этого добрую часть родноверия) пытались «наслоить» имена ушедших в лету «родных» божеств на индийские практики, оккультизм и юнгианство.

Сейчас все массово налегают на компаративистику, якобы отражающую комплекс поверий наших древних индоевропейских предков. Но даже если мы поверхностно рассмотрим культы древней Греции и Индии (сравнение которых чаще всего и формирует компаративистику), то помимо схожести определённых сюжетов – которые часто выходят за рамки индоевропейской призмы и с большой частотой встречаются на всех континентах – мы видим колоссальные различия, связанные с разным географическим положением, культурой, контактами с другими народами и субстратом.

Кстати, про упомянутые мной контакты и перемещение сюжетов из региона в регион часто забывают. Прекрасный пример – влияние микенских греков и иных «народов моря» на предков скандинавов в бронзовом веке; материально и культурно это является доказанным археологами фактом, что может говорить не только об «общем истоке», но и о банальном заимствовании многих концепций. Что было привнесено извне, что культивировалось с седой древности, а что является поздним божественным откровением жрецов – увы, тяжело или почти невозможно распознать во многих аспектах.

Более того, многое, что есть у греков, отсутствует у индусов, и наоборот. Можем ли мы быть уверены в том, что у наших предков был такой сюжет, если он присутствует у вышеописанных групп? А если суть родноверия сугубо в практике «религии предков», то зачем практиковать то, чего у предков могло попросту не быть? Даже в фольклорно-этнографическом виде родноверие не является таковым, если вы не считаете своими предками сборище из разнородных крестьян от Болгарии до Перми, живших в XVIII–XX веках.

Поверьте мне, религиозные воззрения ваших языческих предков были куда более пестры, колоритны и разнообразны, даже если вы восходите к трём сёлам в таёжной глуши. А живые практики большей части ойкумены по своей внутренней логике похожи с ними намного больше, чем то, что вам заворачивают в обёртку из пней и вышиванок. «Универсальные» представления всё же имеют место, но не в виде мутных реконструкций, а в виде универсальной магической логики, симпатики, законов подобия, что в своём корне сближают все религиозные и магические практики мира. И понимания этих законов, этой логики, а уж тем более их освоения и грамотного использования нет у львиной части из тех, кто сегодня называет себя язычниками. Соответственно, нет и ритуала, о чём поговорим далее.

Если разворачивать тему шире – зачем вообще что-то брать из индуизма или эксплуатировать оккультизм, если можно найти гуру и пройти посвящение или стать членом одной из многочисленных лож? Зачем заниматься перманентной ментальной гимнастикой, если у вас есть возможность делать то, что вы хотите, в полную силу?

3. Отсутствие жречества, невозможность восприятия и передачи знаний

Но окончательно пересмотреть свои взгляды меня заставило другое обстоятельство – проблема жречества и ритуала. Дело даже не в недостатке источников. Главная проблема заключается в отсутствии живой традиции, которая умерла со смертью жречества. Современные «волхвы» – это, как правило, авторы, организаторы общин, популяризаторы и энтузиасты реконструкции. Они могут обладать глубокими знаниями истории, археологии или фольклора. Однако между ними и настоящими жрецами существует огромный водораздел. Невозможно заявлять ни об их легитимности как жрецов – в первую очередь перед божествами, – ни об их компетентности.

Любая живая религиозная традиция предполагает передачу знаний от посвящённого к посвящённому. Речь идёт не только о текстах и обрядах, но и о практическом понимании того, каким образом ритуал должен работать. Разжечь костёр, полить его пивом и кинуть туда хлеб, мясо, произнести молитву (пусть даже в виде видоизменённого заговора от грыжи с упоминанием «острова Буяна»), в худшем случае измучить птицу или животное, облив все пространство вокруг камней или палок «куриной краской» – большого ума не надо. Задача жреца заключается в другом.

Его задача – знать, как именно устанавливается связь между человеком и духовным миром. Знать и выяснить, дойдёт ли и дошла ли жертва до адресата, были ли приняты подношения и молитвы. Знать, каким образом осуществляется освящение святилищ и культовых предметов, какие существуют ограничения, правила и табу. Подобные знания никогда не возникают из абстрактных рассуждений. Они передаются внутри традиции – от поколения к поколению, от учителя к ученику. Боги – если мы действительно рассматриваем их как реальные духовные силы, а не как поэтические символы – требуют не фантазии, а понимания. На протяжении тысячелетий человечество вырабатывало способы взаимодействия с ними методом проб и ошибок. Именно этот накопленный опыт и составляет основу традиции, именно его носителями являются жрецы.

Сейчас я морально готовлюсь к собственной будущей жреческой инициации. За последнее время мне посчастливилось пообщаться со жрецами разных степеней посвящения и с разным количеством опыта. Я осведомлён об устройстве жреческих институтов в самых разных культурах мира и пришёл к простому выводу: инициация является фундаментом передачи знания. Без неё невозможно говорить ни о преемственности, ни о легитимности, ни о полноценном сохранении традиции.

Когда человек обращается к божествам или духам с просьбой о помощи, защите и покровительстве, он должен понимать, в первую очередь, как и каким образом выстраивается сама связь. Он должен знать молитвы и принцип воззвания, действия, которые сопровождают обращение; должен знать происхождение своих святынь, жреца, который их освятил; понимать принципы обслуживания святынь, знать о ритуальных табу и логике, лежащей в основе культа.

Подобный подход не является чем-то экзотическим, свойственным «дикарям» Африки и Нового Света. Этот подход можно обнаружить в религиозных системах Античного мира, Индии, Месопотамии, Сибири, в буддийском мире и во множестве иных культур. Именно поэтому мы можем утверждать, что подобные механизмы существовали и у наших собственных предков, составляя добрую часть арсенала волхвов.

Узнать или восстановить секреты, передававшиеся от жреца к жрецу в рамках мёртвых традиций, невозможно. А если предположить, что подобный секрет будет получен каким-то чудесным образом, необходимо быть уверенным в наличии соответствующих сил и полномочий для его реализации, которые жрецы получают в ходе ритуалов, сопровождающих инициации.

Даже создание, в каком-то смысле, «простого» амулета нередко предполагает овладение его тайной, получение особых знаний и заклинаний, необходимых для того, чтобы он начал выполнять свою функцию. В противном случае он так и останется грудой трав, камней, костей и перьев в красивом мешочке. И если люди не могут определиться даже с космологическим базисом, то подобные жизненно важные тонкости, зачастую вытекающие непосредственно из мифа, тем более остаются без внимания.

Иногда стоит принять простой и грустный факт: резной пенёк часто остаётся всего лишь пеньком, даже если вы щедро облили его «куриной краской» и обозвали именем древнего божества, свято веря в то, что через этот пень вас слышит сам господь Бог.

4. Выводы

Свой собственный опыт всегда нужно переосмысливать, проверять, даже если он вам ценен и дорог. Ведь самоцель заключена в поиске духовного благополучия, а не в ментальной гимнастике, верно? Именно эти выводы привели меня не только к отказу от родноверия, но и к отказу от любых форм неинициатической религиозной практики. Я достаточно адекватно расцениваю собственные силы, чтобы не выдавать свои предположения за знания и не ставить себя на место людей, имеющих преемственность, знания и посвятивших традиции десятилетия жизни.

Возвращаясь к теме почитания предков, с которой я начал этот текст, скажу лишь следующее: то, что я искал многие годы, мне удалось найти в афро-карибских традициях. Во время церемоний инициаций разрешение на их проведение испрашивается у предков посвящаемого. Это сопровождается молитвами, жертвоприношениями и обращением к предкам как по инициатической линии, так и по линии крови. В обоих случаях, когда речь шла о моих собственных посвящениях, был получен знак Alafia – знак полного благословения.

Сегодня у меня есть знания, соответствующие пакты и освящённые жрецом инструменты, позволяющие поддерживать связь с умершими на постоянной основе.

И я желаю каждому, кто удосужился не только прочитать, но и понять мною описанное, хорошего пути, возможностей и сил ему следовать, подлинных знаний. Желаю всех благословений, открытых дорог, продвижения к Высокому, ибо путь духовный и путь человеческий в конечном счёте всегда оказываются одним и тем же путём.

To iban Eshu.

II. Aborísha (ex Мизгирь)

В последнее время, как говорилось ранее, нарастает некий очевидный кризис в умах родноверов и смежных неоязыческих движений. Все больше не только рядовых адептов, но и существенных фигур, разнообразных публицистов в этой среде, отдаляются и уходят из неояз «религии», или, как минимум, находятся по отношению к ней в подвешенной неопределённости и сомнениях. Все чаще мы встречаем растерянных и уставших от этого людей, которых мучают смятения и вопросы. В частности, и для них мы решили написать свои послания, как люди, которые прошли каждый по-своему этот путь, продолжительное время варились внутри родноверия и много чего для него сделали, а позже столкнулись с точно таким же кризисом, отрефлексировали эти упадочные настроения и сделали правильные выводы.

В процессе духовных поисков в позднеподростковом возрасте, как и большинство читателей, я пробовал понимать и изучать всякое разное. В частности, я столкнулся однажды с неким «языческим мировоззрением», которое сильно меня заинтересовало своей незаурядностью, таинственностью, пассионарностью и некоей духовной свободой, в супротив кажущимся однозначными, зашоренными и нежизнеутверждающими классическим конфессиям, вроде православия или буддизма. Язычники будто бы смотрели на мир под совсем иным углом и имели рассуждение и практику о тех вещах, на которые большие «ненативные» культы даже не смотрят.

Я, человек, выросший и воспитанный в семье художников, фольклористов, этнографов и просто людей искусства в поколениях, изначально игнорировал славянских неоязычников и не воспринимал их всерьёз. Меня отвращало то, как они выглядят, как выглядят их идолы и капища, их изобразительное творчество, их атрибутика и ритуалистика, как звучат их молитвы и музыка, как читаются их интернет-пасты. Мне был неприятен тот средний контингент людей, что составляет наибольшую часть их сообщества. Меня не трогала популистская националистическая и околоскиновская повестка, что прослеживалась в их проповедях испокон двадцать первого века, меня никогда не вдохновляли их интернет-плакаты с елейными и пацанскими цитатами на фоне карикатурных «русичей», волков и казаков. Мне не была близка и их зацикленность на антихристианских комплексах. Все это рождало у меня в душе только смех, смятение или испанский стыд. Даже тогда, когда я уже с головой погрузился в тему нативных религий. Я искал истины и правды, бого- и духообщения, практической связи с бесчисленными сонмами предков, раскрытия тайн и ответов на вопросы. И во все это никаким образом не могло влезть упомянутое выше бескультурье и исторические травмы нации.

Я изучал язычество постольку, поскольку мог, в некоем его абстрактном общем виде, как есть. Это длилось достаточно продолжительное время, пока я не решил «выйти в люди». У меня появилась потребность найти единомышленников и узнать их лично. И, естественным образом, самым большим сообществом неоязычников в нашей стране являются родноверы. Я аккуратно подступался к этим кругам, но мне повезло пропустить львиную часть шарлатанов и откровенных шизов, типа всяких инглингов, мимо и выйти на контакт с самыми, как казалось, адекватными и важными людьми для родноверия. Они меня разубеждали в том, что славянское неоязычество – сплошь позор и клюква, показывая своим примером некую «интеллигентность»: образованность, рассудительность и сдержанность.

Однако же, стоит упомянуть, что я и тогда не причислял себя к рядам родноверов, держался с ними на уважительной дистанции. Потому, как мои эстетические претензии так и не были удовлетворены.

Меня убедили в том, что вся эта культурная нищета, бесталанность, безвкусица и мракобесие – лишь внешняя неподнятая целина, а вот сама вера и религия в своём ядре – достойные. Дескать, чем просто ворчать и обвинять всех в проблемах, лучше мне самому стать тем, кто заполнит эти лакуны, вложится своим трудом в возрождение традиции. Так я и поступил.

Несколько лет я занимался попытками показать людям профессиональный подход, объяснить, как отделить хорошее от плохого, участвовал в дискуссиях и перепалках по теме. Я показал, как можно делать, что можно не довольствоваться уродством и баловством в таких важных вопросах, как религиозная эстетика. Но, чем больше я погружался в проблему, тем больше проблема углублялась и выходила за рамки только лишь одной эстетики. Ведь, для решения проблемы, нужно пресекать её корень, а не побеги.

Большим для меня ударом стало то, что проблемой, как оказалось, являются сами неоязычники и само неоязычество. Отсутствие чётких знаний и солидных оснований этой «религии», серьёзные внутренние противоречия, отсутствие духовной системы, её каркаса и костяка, зависимость «традиции» от конкретных личностей и деятелей, приводят попросту к путанице для адептов. Такая неструктурированная и бессистемная, постоянно меняющаяся в своих основаниях среда, закономерно порождает соответствующие группы лиц с размытыми ориентирами и взглядами, не способных формировать и формулировать конкретное мнение в отношении таких сложных вещей, как искусства. А, умноженная на отсутствие древних авторитетов (будь то легитимное жречество, живое традиционное общество или некий серьёзный философский труд), эта среда порождает огромное количество очень мнительных и гордых людей, которые считают своё мнение первым по любому такому вопросу. Особенно по, кажущимся сугубо личными, вопросам вкуса и художественной рефлексии.

Ко всему прочему, люди, которые претендуют на возрождении духовной традиции из вымершей крестьянской культуры (что уже само по себе сомнительно), попросту эту культуру не знают и не изучают. Не умеют петь по-народному, не держат в руках ремёсел, не погружены в быт доиндустриального селянина, а только довольствуются редкими поверхностными находками в этой области, зачастую – случайными. И сверху на это нагромождают любительского вида околонаучные изыскания в лице лингвистики, религиоведения и компаративистики. Последнее – совсем добивает всякий конструктив в решении поставленных задач, так как, мало того, что применяет абсолютно антирелигиозный метод, убивающий на корню всякое возможное богословие, но ещё и разверзает врата для надуманных выводов и неосмотрительного смешивания фантазий с фактами. Начинается попросту безосновательное выдумывание языческой картины мира, которая позже применяется на полностью безосновательно выдуманный обряд.

Так, например, необходимо понимать, что у самих крестьян в качестве «основы» мировосприятия выступало православное христианство, его народная, грубая и невежественная версия, смешавшаяся со множеством предрассудков, притом далеко не всегда архаичных и восходящих к той самой дохристианской древности. Из этой смеси до сих пор проблематично вычленить глубокие дохристианские элементы, свойственные именно предкам славян, ведь многое попадало из христианской литературы, от богомильских сект, «жидовствующих», гностиков и до византийских концепций.

Подобные неувязки и пробелы в изучении материалов, как оказалось, только полбеды. Сейчас у неоязычников в моде некий примитивистский настрой. Другими словами – когда абсолютно урбанистический продукт переезжает (чаще просто мечтает переехать) в сельскую загородную местность, где пытается вести натуральное хозяйство и рожать десяток детей со своей, такой же традной, неоязыческой женой. Под этим подразумевается то, что если мы будем жить как крестьяне-поселяне, то лучше поймём языческую старинную мудрость. Я не буду долго расписывать то, что это попросту не работает. Современная деревня, где бы она не находилась, это не крестьянский хутор даже начала двадцатого века, не говоря уж о раннесредневековом городище. Это вообще другой тип хозяйства, с совсем иным бытом и экономикой, в совсем иных условиях природопользования и законодательства. Жизнь в современной деревне – это стратегический алкоголизм и нищета, в лучшем случае. И, в итоге, такие деревенские жители вынуждены просто подключаться к городской экономике, то есть работать и существовать как обычный москвич, только в худших жилищных и гуманитарных условиях. Отдельно ещё можно отметить количество и качество тех женщин, что являются неоязами – их крайне мало и они, как правило, совсем не вписываются в образ традвайф. И, опять же, каким боком это все касается религии? Это же, в лучшем случае, просто историческая реконструкция и дауншифтинг, которыми может с теми же «духовными» результатами заниматься буквально кто угодно. При чем тут боги и предки? Зачем за ними ехать разлагаться в медвежий угол?

Ну и, скажу по опыту, что постоянно сталкиваюсь с тем, что почти никто из этих традов никак не движется к этой самой традной жизни на деле. А, зачастую, они даже движутся наоборот, в противоположном направлении. Они не заводят крепких широких семей, не рожают множество детей, не скрепляют эти семьи в семейном же культе, а ставят выше этого всего свою неоязыческую урбанистическую «тусовку». Постоянно вижу либо одиночество, либо обычные сменяющиеся «отношения», либо вообще разводы и распил единственного ребёнка между родителями. Эти люди вообще ничем не отличаются от всех прочих обывателей. И так оно во всем – кроме нетрадных традов, можно постоянно наблюдать немагичных магов, незнающих знатоков, верующих сциентистов, не-реконящих не-ньюэйджеров, бухающе-гуляющее небыдло и т.д. Вся их религия – это выдуманные обряды по поводу выдуманных праздников, состряпанные на коленке на основании не пойми чего, и, у кого покруче – домашняя молитва, не менее выдуманная. По большому счету, это просто фандом-лор и низкопробный ларп.

Не имея малейшего представления о том, что такое магия и как она работает, но имея большое самомнение и самоуверенность, родноверы попросту выдумывают заклинания, зелья, церемонии и операции. Все результаты таких экспериментов держатся только на «поверь мне, брат» и добром слове. В лучшем случае, попадается какое-либо описание ритуала этнографом со стороны, а о смыслах и тонкостях ритуала, опять же, приходится только догадываться и, приправив это «велесами» и стихотворными дописками, тупо повторять, в надежде, что прилетит британский самолёт и сбросит пропитание. И, вновь, все это выглядит позорно и некрасиво, как утренник в детском саду.

Особенный ужас и разочарование на меня произвели посещения мероприятий у таких организаций, как ССО СРВ и лосиноостровские «Вятичи». Там я наблюдал всю ту же самую проблематику, что и у «солидных» общин, только в большем масштабе.

К вопросу о возрождении традиции из крестьянской культуры ещё хочется добавить мысль о том, что невозможно из чего-то вторичного вытянуть первичное. В противном случае, можно лишь получить вторичное от вторичного. Если родновер строит родноверие на этнографических источниках, то сам себя и своё дело ставит ниже этих самых источников, которые сами по себе не священны. Попутно ещё легкомысленно балуясь костями своих праотцов. Это бессистемная плавающая идейная среда, где догадки и предположения стоят на месте знаний и умений. Что же это за традиция такая?

И все вышеизложенное справедливо только тогда, когда родновер включается интеллектуально в свою деятельность. Чаще же вообще не происходит никакой хоть сколько-то глубокой аналитики, честной самокритики, сомнений и экспериментов. Кругозор у него почти всегда очень плоский, знания о других традициях, на которые он пытается равняться, очень поверхностные, книжные и любительские. Интерес к наследию предков-славян тоже довольно отвлечённый и мимоходный. Как правило, он считает, что достаточно просто умно «верить» и сильно-сильно хотеть – и будет результат. В итоге, получается человек, который никаким коренным образом не отличается от всех прочих проходимцев, кроме как «хобби», в виде времяпрепровождения на этношашлыках, «думания о Риме» и эпистолярной развлекухи.

Родновер говорит, что надо славить славянских богов. А зачем? Для чего? Главное – как? И в чем смысл всего этого «хобби»?

Почему в великой славянской традиции постоянно замешана какая-то каша? Почему фундаментально важные вещи и смыслы вечно меняются из года в год? Почему традиция гнётся людьми, а не люди традицией? Как качественным и тотальным образом это «откровение» чуваков из 90х меняет жизни людей и народа? Чем бесспорно родноверы стали лучше после принятия этого родноверия? В чем их этическая и нравственная задача? Каким образом их флюидные сказки-мифы могут быть применены на практике? О чем вообще говорит эта религия в рутинном жизнепроживательном отношении? Какова конечная цель духовного развития родновера?

Все эти вопросы так и останутся навсегда без внятных и убедительных ответов. Ничего из этого не получает отклика в родноверческой практике, ничего не меняется десятилетиями. Не родилось и не умерло ни одного родновера-чудотворца, не произошло ни одного священного свидетельства, никто не изменился качественно и не превзошёл свою низменную природу, а только присмыкся перед ней. Все только дряхнут и стареют, бессовестно выдают свои выдумки за знания и правду, врут себе же, втягивают в эту бестолочь новые неприкаянные поколения.

Множество раз, каждый из нас, неояз-диссидентов, уже писал обстоятельную критику ещё в бытность неоязычниками, предлагали открытые дискуссии и обсуждения, но так ни разу не получили ответа. Родноверы, как правило, предпочитают публичное молчание или же немногословные насмешки. Эти самые попытки сохранить спокойную мину при плохой игре, очевидным образом сказались и на том оттоке людей, что мы сейчас наблюдаем. Теперь мы уже и не пытаемся спорить с неояз деятелями, так как уже нашли ответы на все эти вопросы и решения всем этим конфликтам сами, в настоящих, инициатических религиях и традициях.

В связи с безответностью со стороны родноверов на мои прошлые критические пассажи, и дабы не перелагать уже написанное, я просто процитирую некоторые из них ниже для тех, кто не успел с ними ознакомиться раньше:

«О реставрации славянского язычества

Сейчас в родноверческих кругах набирает популярность термин «языческая реставрация», который я некогда предложил своим «коллегам» в противовес подходам узколобой совковомузейной «реконструкции» и шизофренического соевикканского «ремонта». Дескать, рекон это бездумное копирование того тлена, что нам остался, а ремонт это откровенное фэнтези. И вот давайте мы возьмём и займёмся реставрацией – органичным заполнением утрат в соответствии с сохранившимся автором. Многим эта идея понравилась, хоть и была высказана мной слишком уж легко и между делом, и некоторые стали пытаться из этого что-то накоупить. Потому сейчас я хочу выделить некоторые существенные проблемы в таком подходе. Скорее даже выделить существенные проблемы самих родноверов, которые не дадут им плодотворно реализовать ту самую языческую реставрацию.

Проблема первая

Как только мы говорим о «заполнении лакун в соответствии с уцелевшим», сразу возникает вопрос – «а на что мы ориентируемся, когда собственно их заполняем»? В реставрации любого объекта традиционного искусства, например, мастеру необходим для этого эталон, канон, правило. То есть нельзя просто выдумать что угодно, нам необходим целый подлинник и контекст со значениями, чтобы сообразно им производить реставрацию. У родноверов оного не имеется. Только двоеверие, к тому же чаще всего взятое из книг и собственных представлений, а не изустно, в традиции.

Проблема вторая

Это подводит нас к следующей проблеме. У родноверия нет подлинного источника. Любая религия, любое духовное учение базируется на огромном надличностном переживании его священных основателей, на прямом и непосредственном богообщении. Это является главным источником и аргументом для утверждения истинности и благополучия религиозного течения. Родноверие же появилось из ценностно-идеологических и концептуальных, достаточно рациональных воззрений своих сугубо мирских человеческих основателей. И уже исходя из «должного» родновер пытается найти «сущее», то есть сначала чаяния, теория и религия, а потом уже богообщение и иррациональное.

Проблема третья

В такой чувственно сухой среде неудивителен голод на таланты. Ведь когда дискурс сообщества состоит из «сошлись на научную статью» и «логически аргументируй, иначе ты хиневич», то в такое сообщество не будут проникать по-настоящему гениальные, духовно богатые и изобретательные люди. А те же, кто каким-то образом породится внутри родноверия, захочет побыстрее из него улизнуть. Это слишком плоскостная, бесвкусная, зажатая и бесчувственная среда, являющаяся прямо токсичной для людей творческой интеллигенции, которые и формируют достойные духовные ценности и культурные формы.

Проблема четвёртая

Этика родноверия сейчас формируется под влиянием моды на интегральный традиционализм. Само по себе это не проблема, но проблема в том, что это единственная философско-этическая система, серьёзно влияющая на это сообщество. Сам же традиционализм не является даже вполне себе законченной и объёмной идеей, он горазд лишь быть приложением к чему-то большему. Это, по сути, дополнительный плагин для какой-то другой, более обстоятельной философской системы, которой у родноверов нет. Так, например, у родноверов не существует хоть сколько-то солидных осмыслений любви, смерти, чести, нравственности и проч. Из-за чего родновером может назваться буквально кто угодно (что и происходит).

Проблема пятая

Смежная загвоздка – отсутствие диалога с современностью и просто бытовой действительностью. Исходя из традиционалистских предпосылок, общего контркультурного вектора неоязычества и отсутствия богоначалия, родноверы, в конечном счёте, загоняют себя в моральную ловушку, где выхода всего три: уход в лес, экзистенциализм, виселица. В первом случае ты умрёшь от голода и вшей в лесу (или через тебя проложат автобан), во втором случае ты проживёшь жизнь страдающего лицемера, в третьем ты умрёшь от своих рук. От всего этого развивается эскапизм и всяческие комплексы, чудоверие и аффирмации.

Проблема шестая

Очень важная и никем не высказываемая проблема – это совковость родноверов. В частности, проявленная в абсолютном незнании своей культуры, фольклора и проч. Представления славянского неоязычника о культуре своих предков как правило базируются на советских партийных проектах «окультуривания» и выдумывания фолка, что называется «аля-рюсс». Это специально насаждалось для уничтожения русской культуры, чтобы все последующие поколения до сблева ненавидели все народное. Однако, некоторая часть людей это чудовище франкенштейна полюбила (в силу собственной бракованности или невоспитанности) и стала продуцировать дальше. Так мы получили современную посконь, в том числе в виде родноверческой «культуры». Разница с совком лишь в том, что если в совке эта карикатура народу насаждалась сверху, то теперь она плодится снизу, в кругах бесталанных энтузиастов.

Проблема седьмая

Не последняя вообще, но последняя из основных в этом списке. Отсутствие веры, знания, практики и духовности. Да, религия большинства родноверов исходит не из веры и знаний о богах, а из сомнительного и непостоянного понимания их как концепта. Эта среда очень лозунговая и плакатная, с модой на суженное контейнерное мышление. Родноверы как правило не исповедуют свою веру, а пытаются убедить себя в том лоре, который они накоупили из некоторых книг, что тематически сближает их с сообществами «вахаебов» и толкинистов.

Итог проблем

Из всего вышеперечисленного вытекает следующее:

Родноверы отчаянно пытаются высосать высокую религию из низкой мирской культуры, которую сами-то почти не знают и представления о ней не имеют. Это все равно, как если бы мы пытались с нуля воссоздать христианство по рассказам фабричных работников, продуктам поп-культуры и каталогам «ИКЕЯ».

Бесцельность и ненаправленность родноверческого сообщества. За ним не чувствуешь будущего и невозможно прогнозировать какое-то развитие. Это стагнирующее сообщество, упёршееся в пределы археологии, этнографии и собственных идейных предпосылок.

Реставрация, таким образом, в случае с родноверием ничем не отличается от рекона и/или ремонта. Это идея, невозможная к реализации.

Зашоренность, коуп, чудоверие, эскапизм – следствие того, что неоязы сковали себя сами морально и духовно, погружены с головой в комплексы неполноценности.

В конечном счёте, все, что реально новое рожает родноверие, является робким симулякром».

«В дополнение к проблемам реставрации

Одной из самых крупных интеллектуальных проблем, если не самой крупной, является убеждение в том, что язычество – это что-то, что рождается само по себе, от сырости, в обычной бытовой среде обитания человека. Дескать, это что-то натуральное, естественное, рандомно являющееся, самозарождающееся.

Но это не так. Язычество, как и любая другая религия, происходит из вторжения божественного/святого/высшего/внетелесного в низменный, материальный мир человека, то есть основывается на интенсивном надличностном опыте. И, следовательно, является сверхнатуральным, сверхъестественным, не случайным, рождённым по воле тех или иных духовных субъектов. Религия – это божественная наука, учение, закон и правила, а не просто что-то, что принято делать, думать и говорить по привычке. У любой полноценной религии есть аксиоматика (вера), теория (доктрина) и практика (магия/ритуалистика), а также методы познания в трёх сферах действительности – метафизике, физике и этике.

Родноверы же, по своему большинству, предпочитают уравнивать в одну плоскость оккультное знание, жреческую науку, бытовую магию и бестолковые суеверия. И делают они это не исходя из собственной мысли, а наоборот, являясь заложниками собственных предпосылок об «абиогенезе» языческой религии и том, что в крестьянской культуре, закоррапченной Церковью, имеется высокое Знание.

В наше время, на познание физики имеет абсолютную монополию естественная наука, которая теперь также лезет на поприща метафизики и этики. Сейчас наука занимает примерно то же самое место, что занимало христианство в Средние века. И религиозные люди теперь в большей степени сциентисты, нежели верующие своих религий. Как минимум потому, что не претендуют на познание в физике, а скоро перестанут претендовать и на познании в метафизике и этике. Это вторая проблема.

Родноверы оперируют своей мыслью в рамках даже не христианской, а сциентистской мысли. Рассуждают о своей религии как бы со стороны, препарируют её. Строят свою религию на левиафане современной науки. Попробуйте, хотя бы ради простой гимнастики ума, полностью отказаться от светской науки. Сочините, исходя из собственной веры, свою родноверскую физику, на которой бы строили аргументы. И этику, кстати, тоже – её у вас тоже нет. Представьте себя языческими скептиками – сомневающимися во всем, кроме собственного Знания.

И вы удивитесь, потому что столкнётесь с правдой. А правда в том, что нет никакого Знания, метафизика на уровне «бабка надвое сказала», этика право-христиано-постсоветская, а физика академ-научпоперская. Аксиоматика слаба и потенциальна, доктрины вообще нет, а обряд придуман вами же, можно сказать, вчера.

А когда вы начнёте деконструирование в своём разуме сциентизма, то обнаружите, что родноверие из него состоит на добрую половину. И в том числе поймёте, к слову, что позиция об «самозарождающемся» характере язычества происходит не из язычества, а из сциентизма и культа светских естественных наук.

Попробуйте, примерив лик языческого скептика, открыть труды любых родноверческих публицистов и изучить список их источников. Какой процент от этих ссылок будет вести на языческие труды о языческой религии, от языческих, а не неоязыческих авторов? А сколько – на труды светских историков, лингвистов, археологов, религиоведов, этнографов и т.д.?

Реставрация – это не только лишь процесс восстановления утрат, но и, в первую очередь, очистка сохранившегося от говна, пыли и копоти. И именно таким говном, пылью и копотью является родноверческий сциентизм, который фундаментален для неоязычества сегодня. Родноверие базируется на том, что необходимо к удалению».

* * *

Я лично нашёл то, что мне было необходимо, а именно – истину и правду, бого- и духообщение, практические связи с предками, раскрытие тайн и ответы на вопросы – в не неоязыческих, а в архаичных инициатических афро-карибских языческих традициях. Я вживую увидел, каким должно быть язычество, как должна быть устроена община, как выглядит религиозный быт и семейный культ. Я понял, что такое миф и магия и зачем это все нужно на самом деле, как это должно применяться к жизни. Я увидел настоящую языческую нравственность и этику, мифический надлежащий идеал для личностного развития. Я видел и слышал такое, после чего никакие неоязыческие фантазии и рассуждения не смогут быть восприняты мной хоть сколько-то серьёзно. И всякий неояз, кто бы разделил со мной этот опыт, тут же бросил бы все свои резные деревяшки и бубны. Для меня здесь все решено, у меня нет потребности кого-либо в этом убеждать и спорить. Я лишь хочу, чтобы те, кто идут по духовному пути язычника, не тратили своё драгоценное время, здоровье и деньги на выдумки совершенно обыкновенных смертных гордецов. Лучше вложитесь в то, что действительно работает вне зависимости от вашего мнения, и что никогда не прогорит, потому что никогда не прогорало.

Тщеславие и гордыня — и есть корень проблемы. В среде, где нет независимой от отдельных личностей религии, где нет стабильных и понятных вещей, где нет иерархий, где знания подменяются догадками и домыслами, где нет нравственности и морали, где вера основана на пустых надеждах – нет самой Традиции. Нет Истины. В этой среде кто угодно может стать выше всех и учить тому, что сам себе надумал. Такая «религия» зиждется на низменных животных качествах, и в особенности – на гордости и мнительности. Полностью я осознал и прочувствовал это только тогда, когда перестал себе врать, и меня приняла живая вечная традиция, где ты не можешь стать жрецом просто на основании того, что ты самовольно и невежественно режешь животных на пеньке в лесопарке и пишешь какие-то любительские околонаучные книжки. Где ты знаешь своё место в мире, где есть объективные магические знания и реальный духовный рост. Где ты не строишь соломенные самолёты, как бездумная обезьяна-повторюшка, а ведёшь глубокий диалог с реальными Силами и делишь с ними свой семейный быт и повседневность.

И где, естественно, есть убедительная эстетика, красота и культура.

III. Arkāṃśa (ex Велигор)

Мне было трудно собраться и написать, наконец, эту статью, но её появление насущно необходимо: многие товарищи просили меня написать её, да и для меня самого она неотложна. Сознаюсь – я все ждал, что это сделает кто-то из язычников «новой гвардии», но так и не дождался.

Речь идёт о разочаровании в методах и подходах религиозного познания неоязычников. Главным образом, оно касается славянского родноверия (поскольку в его дискурс я сам вложил свою лепту), но, в большей или меньшей степени, то же самое можно сказать о любом европейском язычестве, да и о неевропейском – тоже.

Я, наверное, последний человек, которого можно упрекнуть в какой-либо славянофобии – я доказал это своей деятельностью. И я надеюсь, что, благодаря моей репутации, к моим словам прислушаются родноверы и другие славянские неоязычники.

Современный человек, идя в язычество, если он не проходимец, ищет в нем идентичности и аутентичности. Ему нужно научиться правильно, в соответствии с определённой этнической традицией, смотреть на мир, правильно воплощать заповеданные ею принципы в своей жизни (как на обряде, так и в миру) и, наконец, правильно согласовывать с ней свои чувства.

Но откуда он узна́ет как?

В традиционном обществе такой вопрос вообще не стоял: человек рождался и пеленался внутри живой традиции, впитывал её с молоком матери, воспитывался в ней, проходил тяжёлые, закаляющие дух и тело переходные возрастные обряды, а, ежели желал посвятить себя делам духовным, то искал авторитетного наставника, который сможет передать ему учение и духовные влияния (для простоты изложения выношу за скобки возможные сословные ограничения и предписания).

Традиционное общество – это, прежде всего, инфраструктура освобождения/пробуждения.

Непростительной банальностью было бы в очередной раз повторять, что традиции европейского язычества прерваны, и первичные источники, из которых можно что-либо узнать о них – это письменные сочинения, написанные, в большинстве случаев, представителями откровенно враждебных конфессий.

Если бы большинство неоязычников осознали глубину трагедии, а не просто хранили знание о ней как об очередном занимательном историческом факте.

Поэтому, позволю себе остановиться на этом обстоятельстве подробнее.

1. О бесполезности текстологии

Основой духовной стабильности является сочетание следующих составляющих:

Священного Предания (= Традиции)

Общины, практикующей наставления этого Предания

Авторитетного духовного учителя, находящегося в линии передачи учения и духовных влияний, восходящей к божествам и первожрецам древности.
Предположим, некая традиция прервалась. У неё нету последователей и авторитетных духовных учителей, разбирающихся в ней, но зато есть тексты.

Любой, кто попытается восстановить традицию по одним лишь письменным свидетельствам, столкнётся с массой трудностей, ведь в них, вероятно, будет множество вставок, лакун, конъектур и ошибочных прочтений поздних переписчиков. Не знающему контекста, не знающему устного предания читателю, будут непонятны огромные куски текста: то, что стоит понимать метафорически, он будет понимать буквально, и наоборот. Возможно, он столкнётся с несколькими гапаксами, значение которых не будет ясно из письменного контекста. А высшие уровни понимания текста, предназначенные для посвящённых, если таковые в нем заложены, для него и вовсе будут недоступны.

Чтобы применить эту ситуацию к нашим реалиям, нужно умножить её на то обстоятельство, что все письменные сведения о традиции были записаны внешними наблюдателями, относившимися к ней в лучшем случае безразлично, в худшем – резко отрицательно.

Сколько богов поставил на своём капище будущий богоотступник Владимир Святославич? Шесть? Пять? А, может, семь? Это был уже устоявшийся в традиции перечень божеств, или его самодурная реформа? По какому принципу избраны божества? И почему там не было Велеса? Велес и Волос, кстати, это имена одного и того же бога или разных божеств? А, может, Владимир поставил кумир одного только Перуна, а остальные в этом перечне – поздняя вставка? Или весь этот пассаж – переделка сюжета из переводной «Хроники» Георгия Амартола, где иудеи поставили шесть кумиров с Вельфегором во главе (ср. Перун) и одной-единственной богиней Астартой (ср. Мокошь)? «Погибашетъ жизнь Даждьбожа внѹка» – это про князя или про всю Русь? По какому принципу греческие «Ἥφαιστος» и «Ἥλιος» были переведены как «С(ъ)варогъ» и «Даждьбогъ» славянским переводчиком «Хроники» Иоанна Малалы? Упорядочены ли перечни славянских божеств в поучениях против язычества? Если да, то каким именно образом?

Вместо того, чтобы постигать традицию через живую передачу, неоязычники, пытаясь ответить на эти и многие другие вопросы, занимаются текстологическим начётничеством, не понимая, что исходя из такого весьма ограниченного и испорченного материала, при отсутствии традиционной герменевтики, можно вывести огромное множество равновероятных логически обоснованных гипотез, которые, однако, не могут быть все одновременно верными.

2. О бесполезности фольклора и этнографии

Неоязычники уже давно усвоили, что христианизация – совсем не одномоментный процесс, и в народных обычаях сохранилась масса языческих пережитков.

Совсем наивные полагают, что достаточно взять фольклорные тексты, заменить в них имена христианских святых на языческих божеств – и перед ними как будто слетит пелена с почти нетронутой временем дохристианской традиции. Те, кто посмышленнее, понимают, что дело обстоит гораздо сложнее, и народные верования, на самом деле, представляют из себя сложно сплетённый пучок славянского язычества, инородных заимствований, своеобразно понятого канонического христианства и различных христианских ересей, где отделить одно от другого совсем никак невозможно.

Крестьянский обычай, лишённый покровительства авторитетных духовных учителей, неизбежно деградирует и начинает впитывать в себя, словно губка, самые дикие суеверия, с которыми соприкасается, независимо от их происхождения. Последователям «этнографического язычества», для большей органичности, следовало бы, пожалуй, опираться не на крестьян позапрошлого века, а на верования современных бабок, представляющие из себя смесь коммунистического воспитания, дурно понятого православия и ещё Бог весть какой шизотерики – эту «традицию» можно воспринять во всей полноте от живых носителей, и нету нужды охотиться в антикварных лавках за неоцифрованными этнографическими сборниками XIX в.

Следует опровергнуть также устоявшееся мнение о светских учёных, как об объективных исследователях, по сравнению с христианскими проповедниками более ранних веков: учёный-этнограф является таким же внешним наблюдателем по отношению к традиции. Он собирает, обобщает и анализирует материал, исходя из чисто научных методов и подходов, никак не считаясь с мнением своего «объекта исследования».

Сам крестьянин тоже не всегда честен с учёным: многие знахари никому свои загово́ры не расскажут, ибо свято убеждены, что чем больше людей знает загово́р, тем он менее действителен (кстати, это полезно было бы знать при работе с загово́рами из опубликованных рукописных сборников). Поэтому, они сообщат этнографу либо уже утратившие силу, либо сочинённые на ходу – а потому заведомо нерабочие – слова.

Другой момент, о котором забывают неоязычники – это локальность народных обычаев. В самом деле, «общеславянское» – это скорее фикция, чем действительность. В действительности же представлены обычаи отдельной волости, уезда, села и т.д. Переход же на столь высокий уровень обобщения, как общеславянский, позволяет придумывать безграничное количество «язычеств» из обломков реальных локальных обычаев, в зависимости от прихотей и желаний отдельно взятого неоязычника, что больше напоминает создание фэнтези-вселенной, чем формирование традиционного мировоззрения. На выходе получается симулякр, не имеющий отношения к реальности.

Кто-то может постараться реконструировать праславянский обычай на основе показаний этнографии. Возможно, он даже в этом преуспеет. Но зачем ему праславянский обычай, если он живёт не на территории славянской прародины, а где-то, где, скорее всего, совсем другие духи? А даже если он живёт в том месте, где зарождался славянский обычай, то зачем ему нужен праславянский реконструкт, если у этого региона и так есть свой этнографический обычай? Реконструкция здесь оказывается совершенно лишним элементом.

И что мы будем делать с подделками? Фальсификации в области фольклора – дело совсем не редкое. Не все из них быстро опознаются, а некоторые, даже будучи разоблачёнными, до сих пор продолжают цитироваться в научной литературе. Можно вспомнить хотя бы известия Древлянского о белорусской мифологии, на которые ссылаются даже такие мэтры, как В. Н. Топоров, Вяч. Вс. Ива́нов и Е. Е. Левкиевская.

Хочет ли, в здравом уме, кто-либо из неоязычников основывать свою веру на псевдофольклорных выдумках, сочинённых с той или иной корыстной целью?

3. О бесполезности сравнительной мифологии

Сравнительное языкознание, сформировавшееся в XIX в., заложило основания для сравнительной мифологии. И все, казалось бы, просто: сравнить две родственные традиции, исторически не пересекавшиеся друг с другом, и выявить общее – вот и готова прамифология. Классическая мюллеровская школа оперирует также показаниями лингвистики: есть этимологические (напр. родственные имена божеств) и тематические (напр. боги-громовержцы в разных традициях) когнаты. Самые сильные реконструкции – когда этимология и тематика совпадают вместе, хоть это и встречается нечасто.

Однако, на деле, все сложнее.

Во-первых, рассуждая о том, какие народы в древности контактировали друг с другом, а какие – нет, компаративисты, как правило, учитывают только сведения письменных источников и не обращают внимание на показания археологии и генетики, а также не допускают, что наше представление о связях между традициями может со временем измениться. Так, сейчас достоверно известно, что в бронзовом веке Балтика была связана сильными торговыми связями с Югом: северный берег, где жили прагерманцы, в основном торговал с Микенской Грецией, а южный, на котором обитали прабалтославяне, с Анатолией. Об этом свидетельствует ряд археологических находок от скандинавских петроглифов, практически идентичных микенским рисункам того же времени, до статуэток Баала, найденных в Литве. Поэтому, в частности, германо-балто-славяно-греческие мифологические параллели и выеденного яйца не стоят в вопросах реконструкции той же праиндоевропейской мифологии. К тому же, далеко не все народы, с которыми могли контактировать наши предки, оставили после себя письменные источники или живых продолжателей своих традиций со своим фольклором, поскольку ассимилировались в других народах. Поэтому, об их традиции, которая могла оказывать влияние на традиции наших предков, мы ничего не знаем и знать не можем. А это все сказывается на реконструкции.

Во-вторых, не все элементы традиции поддаются реконструкции в принципе, поскольку могли либо сохраниться только в одной традиции и отсутствовать в других, таким образом, за неимением сравнительного материала, они не учитываются вообще, либо же не сохраниться ни в какой из традиций вовсе. Любая реконструкция будет менее полной, чем любая из живых традиций – при условии добросовестности реконструкции, сделанной в строгом соответствии со всеми научными методами. Поэтому-то реконструкционисты заполняют лакуны весьма сомнительными, устаревшими или маргинальными гипотезами, которые никем из разбирающихся в вопросе людей всерьёз вообще не воспринимаются. Это можно сравнить с реконструкцией т. н. «динозавров»: любой, хоть немного интересовавшийся темой, знает, что раскопанного палеонтологического материала недостаточно для полного представления о том, как они выглядели, поскольку в ископаемых находках многое просто не сохранилось. Поэтому, образ «динозавра» в иллюстрациях книг или популярных фильмах во многом строится на фантазиях тех или иных художников и имеет весьма косвенное отношение к реальным ископаемым мифологическим существам. Компаративисты берут бедренную кость из «Ригведы», челюсть из «Старшей Эдды», прикручивают все это стальной проволокой к славянскому фольклорному черепу XIX в., в надежде, что этот Франкенштейн сейчас задышит, обрастёт плотью и побежит. Но он не задышит. Потому что это просто гипс и мёртвые кости.

В-третьих, зачастую, в реконструкции не учитывается, что те или иные теонимы, формулы, мифы, ритуалы и прочее могли возникнуть у разных народов (особенно, если это родственные народы) независимо друг от друга. Например, у большинства индоевропейских народов известен обряд трупосожжения. Сторонники реконструкции без труда отнесли бы его к числу праиндоевропейских, если бы из археологии со всей ясностью не следовало, что праиндоевропейцы хоронили своих умерших в курганах. Одна из таких сомнительных параллелей попала, пожалуй, во все академические работы по индоевропейской мифопоэтике: на основании того, что формула «неувядающая слава» встречается как в греческой, так и в древнеиндийской традициях, её возводят к праиндоевропейскому состоянию. Загвоздка только в том, что в древнегреческой литературе она встречается только один раз у Гомера, что похоже на авторскую формулировку, и только сильно позднее него получает своё распространение.

Однако, даже если признать аутентичность этой формулы, следует учесть, что рядом лингвистов греки и индоиранцы объединяются в одну греко-арийскую подгруппу, входящую в индоевропейскую семью. В таком случае, узкие греко-индоарийские параллели не имеют ценности для праиндоевропейской реконструкции.

Мне могут возразить, что сегодняшние археологические и генетические данные скорее опровергают эту гипотезу, чем подтверждают её, но это только подтверждает тезис о зыбкости данных лингвистики, генетики и археологии, поскольку в любой момент маятник может качнуться в другую сторону.

В-четвёртых, этимологические когнаты, зачастую, бывают малодостоверными. Потому, что у тех или иных понятий существует множество равновероятных этимологий, и не все из них предполагают когнатность этих понятий в нескольких традициях. К тому же, сакральная лексика часто подвержена табуированию и разным нерегулярным фонетическим изменениям, что затрудняет их этимологизацию. Также, не существует никаких гарантий, что та или иная этимология не будет пересмотрена. Впрочем, проблемы лингвистической реконструкции – весьма обширная тема, заслуживающая отдельной статьи.

Что касается относительно достоверных этимологических когнатов, то они, как правило, сильно разнятся тематически, что относит реконструкции прамифа в область малообоснованных фантазий. К примеру, можно вспомнить «классический» праиндоевропейский миф о *Mónus'е и *YémHos'е. В реконструкции они – братья-близнецы и прародители человечества. Имя первого дословно означает «человек», а второго – «близнец». *Mónus убивает *YémHos'а и из частей его тела создаёт людские страты и/или мир. *Mónus становится первым жрецом, а *YémHos – первым умершим и владыкой Загробного Царства.

На чем базируется эта реконструкция? В скандинавской традиции есть Имир, инеистый великан, из тела которого Один, Вили и Ве создали Вселенную, в индийской – Яма, Первопредок, отказавшийся от своего бессмертия, совершив первое (само)жертвоприношение, и ставший владыкой Загробного Царства. Роль существа, из чьего тела создаются варны и Вселенная, отводится Пуруше. Имена Имира и Ямы предполагаются как когнаты (хотя, говоря со всей лингвистической строгостью, для объяснения этимологии Имира нету необходимости привлекать древнеиндийского Яму, потому, что его имя без трудностей объясняется на почве древнескандинавского языка, см. ymir «шум»). К ним также присоединяется Рем, из известной римской истории про Ромула и Рема (начальное r объясняется, якобы, влиянием имени его брата).

Древнеримский писатель Тацит упоминает Маннуса, первого человека в германской мифологии, сына Туисто. Имя последнего обычно толкуют как «двойной», что позволяет связать его с Имиром, который уже связан с Ямой. В ведийской традиции, Ману – прародитель человечества, с которым не связаны какие-либо особые характеристики. Уже в поздний период развивается представление о 14 Ману, правителей Земли, которые появляются в начале каждой кальпы (одна кальпа – временной промежуток в 1000 махаюг). И, наконец, есть Ромул, убийца Рема, чьё имя не является когнатом Маннуса и Ману.

Такой разнообразный материал представляет возможности для множества реконструкций. Например, имена Имира и Ямы означают «близнец», но в скандинавском мифе его близнечество никак не объясняется, а в ведийском – у него есть сестра-близнец Ями. Зачем привлекать сюда римскую историю, если можно реконструировать пару *YémHos и *YémHih₂? Тогда в мифе о первых людях хотя бы появится женщина. Или можно, на основе германского мифа (в передаче Тацита), реконструировать *Mónus’а как сына *YémHos’а.

Неудивительно, что Брюс Линкольн (ученик, к слову, Мирчи Элиаде), предложивший эту реконструкцию, в итоге разочаровался в индоевропеистике как таковой и стал одним из самых её яростных критиков вообще.

В-пятых, наличие реконструкции создаёт лазейку для того, чтобы игнорировать то, что реально известно о традиции, и навязывать о ней свои представления. Допустим, на основе разных индоевропейских традиций, был достоверно реконструирован тот или иной миф, но у славян его нету. Он не сохранился потому, что был забыт в результате христианизации? Или же, быть может, он был, по тем или иным причинам, утрачен традицией ещё в дохристианское время, и в славянскую мифологию он совсем не вписывается? При этом зачастую, как показывает практика, более тщательное изучение источников может поставить имеющуюся реконструкцию под сомнение. Дюмезилевская теория, например, строится на покровительстве тех или иных божеств тем или иным социальным стратам. И такое соответствие действительно находится в «Брихадараньяка-упанишаде». Проблема лишь в том, что там варнам соответствуют совсем не те божества, которых следовало бы ожидать по Дюмезилю:

«Поистине, вначале (все) это было одним Брахманом. Будучи одним, он не расширялся. Он сотворил ещё лучший образ: кшатру – тех, кто кшатрии среди богов: Индру, Варуну, Сому, Рудру, Парджанью, Яму, Мритью, Ишану. Поэтому, нет ничего выше кшатры.

<...>

Все же, он не расширялся. Он сотворил виш – те породы богов, которые обозначаются по группам: васу, рудры, адитьи, вишведевы и маруты.

Все же, он не расширялся. Он сотворил варну шудр (в образе) Пушана. Поистине, эта (земля) – Пушан, ибо она питает все сущее».

— Брихадараньяка-упанишада, раздел Мадху, первая глава, четвёртая брахмана, 11–13.

Это в то время, как в реконструкции Дюмезиля Варуна, например, связан с брахманами, маруты и рудры – с кшатриями и т.д.

Другой пример: Колесо Года, на котором строится большинство календарей неоязычников. Идея, согласно которой в году есть 8 праздников с приблизительно равными интервалами между ними: солнцестояния, равноденствия и промежуточные даты между ними. Выглядит стройно и логично, но ознакомление с реально известными календарями показывает, что в них нету такой стройности и симметрии дат – настоящая жизнь не терпит отвлечённой сухой логики. В отдельных традициях некоторые из «важнейших солярных праздников» вообще не представлены: может отсутствовать, к примеру, осеннее или весеннее равноденствие. Сведения о германской, славянской, индийской и ряда других традиций показывают также, что, в основе своей, архаичные языческие календари были лунарно-солярными. То есть, праздновались не сами солнцестояния/равноденствия, а следующие за ними новолуния/полнолуния.

Заканчивая эту часть, скажу пару слов об археологии. Действительно, археологические памятники, оставленные носителями традиции, в каком-то смысле могут заменить письменные источники. Из них можно извлечь некоторые полезные сведения, наверное, даже более достоверные, чем компаративистские реконструкции. Однако здесь тоже есть проблемы.

Во-первых, без живой традиции мы не можем быть уверены, что правильно проинтерпретировали доставшиеся нам памятники.

Во-вторых, не всегда ясна атрибуция тех или иных памятников, и предположения об этом со временем могут меняться. Можно вспомнить известный символ «Руки Бога», ставший основным у польских родноверов, взятый с сосуда пшеворской культуры, которая современными археологами однозначно считается германской, а не славянской.

В-третьих, не стоит забывать о подделках в археологии, которые далеко не всегда сразу разоблачаются. К тому же, методы археологии постоянно совершенствуются, и нету гарантии, что многие памятники, считающиеся подлинными, не могут оказаться подделками в дальнейшем.

4. Возможные возражения

Иные возразят, что я разбираю, мол, разные методы отдельно, в то время как именно комплексный подход даёт наиболее близкое к правде представление о традиции и позволяет объяснить все наименее противоречиво, без умножения сущностей.

Это имеет смысл, если говорить о сугубо теоретическом академическом подходе, но ведь верующим традиция нужна не для того, чтобы вскрыть себе вены бритвой Оккама. К тому, как, как уже было сказано выше, скудость имеющегося материала позволяет собрать множество внутренне непротиворечивых реконструкций, которые не могут быть одновременно истинными по второму закону логики.

Другие скажут, что я рассматриваю, мол, лишь внешние формы, а не саму суть. Какая разница, дескать, кого считать богом неба – Сварога, Дива, Перуна или кого-нибудь другого, если важна сама идея Небесного Отца?

В таком случае, если формы не важны, было бы интересно узнать, почему эти люди, как правило, не приемлют творчество А. И. Асова. Казалось бы, в его «Книге Коляды», более-менее, все мотивы взяты из настоящего фольклора, от автора здесь лишь перемиксовка этих мотивов и связывание их с теми или иными именами, зачастую выдуманными.

Или по-другому: у нас есть множество слов, которым мы можем назвать родного отца, каждое из которых имеет свой оттенок и уместно в разных контекстах – отец, родитель, батя, батюшка, тятя, папа и т. д. Но можем ли мы назвать его, к примеру, братом, сыном или мамой?

В конце концов, не являются ли в таком случае «всего лишь формой» сами славянские имена? Почему бы не выбрать тогда скандинавскую или индийскую, к примеру, форму?

Наверное, если люди обращаются к славянской традиции и претендуют на преемство с ней, используют те же имена богов, что и тысячи лет назад, а не создают новую традицию с нуля, то формы для них все же важны.

Они могут сказать, что для традиции – нормально изменяться, приведя в примеры греков и индийцев. Но, в этих случаях, мы наблюдаем естественное развитие живой традиции, а не попытку восстановить умершую традицию на основе отражений в кривых зеркалах авраамизма и секулярной науки. Не говоря уже о том, что постулируемое «развитие» и «изменение» является только интерпретацией внешних наблюдателей, главным образом учёных, исходящих из антитрадиционных эволюционистских соображений. Для самих носителей традиции не происходит никакого «развития» или «изменения», но только раскрытие уже имеющегося в традиции – по мере уменьшения дхармы в мире и ухудшения интеллектуальных способностей человечества, что требует более детальных пояснений.

Зачастую неполнота традиции может восполняться различного рода «костылями». В роли таких «костылей» могут выступать неоплатонизм, разные направления индуизма, викка, интегральный традиционализм и т.д. Это приводит к тому, что человек начинает видоизменять традицию под себя, под условную «примордиальную традицию» и игнорировать не нравящиеся ему сведения о ней как поздние искажения и деградацию. Зачем, спрашивается, нужна тогда ущербная традиция с «костылями», если есть полноценные традиции?

Все это, право слово, напоминает историю с недавним «восстановлением» вымершего вида лютоволков, когда из окаменелостей собрали остатки ихнего ДНК и пересадили их фрагменты в клетки серого волка. По итогу, получился никогда не существовавший вид, лишь внешне, возможно, напоминающий лютоволков, и, к тому же, вряд ли жизнеспособный.

Наверное, самые честные из неоязычников заявляют о себе, как о представителях новых «традиций». В таком случае, возникает вопрос об источнике этих традиций. Были ли они действительно вдохновлены трансцендентным источником? Или они являются мороком злых духов, продуктом психических расстройств и больных фантазий? Каким образом можно это проверить? Без строгой системы координат, «личный гнозис» (одно из любимых понятий неоязычников) легко превращается в неконтролируемый и опасный психоз.

Автор этих строк знавал одного слабоумного мальчика, выросшего в кришнаитской семье. В итоге, он впал в прелесть и совершенно искренне стал считать себя выше богов, а Кришну – несправедливым диктатором, которого он должен свергнуть после распада своего физического тела, когда его душа окажется в нетварном сиянии и сможет найти источник вечной энергии, из которого питается Кришна, заточить его в темнице и самому стать Верховным Господом, чтобы править вселенной, но уже справедливо. Такова цена ошибки в метафизике. Когда пытаешься взломать систему без ключей, которые даёт только живая традиция, она тебя просто раздавит.

Менее самоуверенные заявляют о том, что они просто конструируют традицию. На этом погорели все попытки построить альтернативу родноверию. Вообще, сама мысль о том, что можно самому взять и создать традицию, понятна, скорее, в контексте аналитической психологии, секулярного религиоведения или социологии, но не изнутри мировоззрения религиозного человека. Такой конструктивизм, откровенно или подспудно, на самом деле присущ большинству неоязычников: «вот тут мне не нравится, тут по-другому кажется, а это я праздновать не буду, тут мне по смыслу не нравится, а это какая-то дикость и варварство, мы же в современном мире живём, а это – вообще вырождение традиции, но я-то знаю как правильно, сейчас сделаю как надо, выбрав из всего многообразия моих источников – от фольклора и этнографии до неоплатонизма и адвайты – то, что мне лично нравится».

Как в супермаркете продукты выбирать.

Но метафизические законы – и об этом говорят все настоящие традиции – не менее строги, чем физические, если не более, и цена любой, даже малейшей ошибки, очень велика.

5. Что делать?

Я понимаю, что человеку, который годами, а то и десятилетиями, строил своё мировоззрение на неоязычестве, сложно принимать все вышесказанное. Это разочаровывает. Шокирует. Выбивает почву из-под ног. Я сам через это прошёл. Больно осознавать, что мы не можем воссоздать родную веру. Но крушение иллюзии – первый шаг к решению проблемы, которое я постараюсь предложить.

Текст выше был сознательно написан в рамках мейнстримных неоязыческих представлений, поскольку основная цель состояла в том, чтобы показать внутреннюю противоречивость этого дискурса. Однако, для того чтобы действительно решить проблему, необходимо выйти за его пределы и разобраться в ключевой подмене, на которой этот дискурс основан.

Речь идёт о смешении понятий «традиция» и «обычай». Однако, необходимо хорошенько уяснить, что Традиция, на самом деле, существует только одна, и она заключается в передаче духовных влияний и знания метафизических принципов, которая происходит в закрытых эзотерических организациях, и по определению не является «народной» и «общедоступной». Народные же обычаи, в лучшем случае, могут быть лишь экзотерическими производными от традиции, приспособленными к реалиям определённого времени, места и обстоятельства.

Традиция – константа, обычай – переменная.

Можно сказать, что обычаи, все эти народные песни, вышивки на рубахах и прочий фольклор – это скорлупа. У неё важнейшая функция: она защищает суть. Скорлупа может быть совершенно разной формы, цвета или текстуры, в зависимости от того, в каком климате вырос плод.

Невидимая передача духовного влияния, сама инициация – это ядро. Это то, что даёт основу всей жизни. Если неоязычник берет фольклорную скорлупу и сажает её в землю – дерево не вырастет, сколь бы он ни поливал это место.

Сам по себе обычай, лишённый контекста, для которого он предназначен, лишён какой-либо ценности. Неоязычники же, делая упор на (ре)конструкцию обычаев – потому что не могут, либо не желают, пройти инициацию в какой-либо из традиционных организаций – ставят телегу впереди лошади. Поэтому, их деятельность может быть описана как псевдоинициатическая, а в некоторых случаях даже как контринициатическая. Возможно, они думают, что, рано или поздно, на основе экзотерики, эзотерическая традиция сформируется сама собой, но опыт показывает, что традиция от сырости не появляется.

В лучшем случае, они могут рассчитывать на мистический, а не инициатический опыт, но такой опыт крайне редок, пассивен, спонтанен, сложен к удержанию и невозможен к передаче далее. Это к вопросу о «самоинициации».

Своё нежелание получать инициацию в какую-либо из традиционных организаций неоязычники оправдывают тем, что инициация, мол, это просто формальный обряд, сравнимый с переходными возрастными обрядами (масла в огонь подливает то, что последние часто называются «инициатическими» в академической литературе, что совершенно неверно, поскольку в таком случае инициированными следует считать почти всех членов общества, тогда как подлинная инициация характерна для эзотерических организаций). Они не понимают, что инициация – не бюрократическая формальность, вроде получения паспорта, но длительное обучение сокровенным доктринам и – что гораздо важнее – передача духовных влияний от учителя.

В качестве «уважительной причины» может указываться то, что не сохранилось славянских/германских/каких-либо-ещё традиционных инициатических организаций, а истинный язычник должен следовать своей народной вере, и, если уж она, в силу тех или иных обстоятельств, в своём современном состоянии ущербна, то такова его доля, и он должен нести свой крест.

Это сродни тому, как если бы некто ездил только на старом «Запорожце» или «Ладе Калине», которая ломается на каждом километре, ввиду того что он по своему происхождению восточный славянин, и должен поддерживать отечественного производителя. Если ваша цель – доехать из пункта A в пункт B, вы берёте работающую, надёжную, а не «родную» машину.

В действительности, строгая привязка т. н. «язычества» к этничности является продуктом эпохи национального романтизма, а в конечном же итоге восходит к христианской пропаганде, рисовавшей соломенное чучело вместо настоящего «язычества».

Слово «язычество» доставляет больше неудобств, чем пользы, поскольку не имеет определённого денотата, и может применяться как к реальным доавраамическим традициям, так и к карикатурным представлениям о них, свойственным христианам, мусульманам, иудеям и светским учёным, на основе которых строят свои представления неоязычники. Строго говоря, это даже не термин, и проще от него вовсе отказаться.

Практика показывает, что в любом времени и пространстве, где находился более чем один народ, происходил тесный контакт, приводивший, на уровне простонародья, к грубому синкретизму, т. е. бездумному смешению разнородных элементов, а на уровне элиты – к тонкому синтезу, т. е. к распознанию изначально единого и общего. Нередко представители одной этничности могли вступать в культы инородных божеств, что было совершенно нормальным. Здесь можно вспомнить хоть эллинских философов, получавших инициации в Египте или на Ближнем Востоке, хоть распространение индуизма на огромные территории вплоть до Индонезии, населённые, понятное дело, неарийскими народами. Потому что «язычники» древности не смотрели на своих богов как на импортозамещение, а на метафизику – как на этноориентированную фэнтези-вселенную.

Сходство между разными традициями должно объясняться в первую очередь именно единым метафизическим истоком, а не развитием из какой-либо исторической традиции, которая далее дробилась и почковалась на более мелкие (что возможно, но совершенно необязательно), и не сходством человеческой психологии (потому что мозги людей разных пород устроены по-разному).

Единственный контрпример, который я слышал от сторонников сугубо этнического «язычества» – это история скифского мудреца Анахарсиса, убитого своими за почитание Кибелы. Однако это – единичный пример, к тому же известный явно не из первых и даже не из вторых уст. В действительности, Анахарсис сделал, наверное, самую «языческую» вещь, которую он мог сделать: дал обет почтить богиню, если та сохранит его живым и невредимым, и сдержал его. Наконец, мать Анахарсиса была эллинкой, поэтому даже с этнической перспективы культы, принятые в Элладе, не были ему полностью чужды. Вероятнее всего, убили Анахарсиса прежде всего из-за политических мотивов, учитывая, что он сам принадлежал к царскому роду, а «религиозный» мотив его убийства был добавлен в историю скорее всего в виде греческой байки о диких северных варварах-скифах.

Между строк, стоит хорошенько уяснить, что данный синтез отличается от грубого синкретизма между разными традициями, которым любят играться неоязычники, тем, что все вышеперечисленные не читали про культы Исиды или Кибелы сугубо в книгах, но общались с носителями традиций, проходили инициации и участвовали в мистериях.

Итак, что же нам делать?

Для начала, на мой взгляд, нужно определиться с приоритетами.

Если для вас важны народные обычаи, культура и прочие этно цацки-бряцки, а метафизическое и трансцендентное вас не волнует, тогда можно спокойно заниматься исторической реконструкцией или фольклористикой, не строя из этого квазирелигиозность, дабы не обманывать себя и окружающих.

Если же вас интересует все, что связано с Духом, вам нужно прежде всего получить инициацию в какой-либо из традиционных организаций. Затем, если для вас это важно, после постижения традиции, её можно локализировать под вашу этническую культуру. Хотя, выбор традиции (если здесь применимо понятие выбора) зависит от ваших склонностей, предпочтений и возможностей, я имею некоторые соображения в пользу недвойственных направлений индуизма (при всей условности самого понятия «индуизм»).

Во-первых, адвайта и течения, произошедшие от адвайты – это чистая, чистейшая метафизика, без каких-либо загрязнений и влияний низших сфер – это обусловлено чистотой передачи традиции.

Во-вторых, собственно, та самая чистота и прозрачность инициатической преемственности, прослеживаемая до глубокой древности, в отличие от многих других организаций, претендующих на неё. В частности, я не сильно верю в якобы существующую сегодня т. н. «Западную Магическую Традицию». Все эти «герметические», «пифагорейские» и прочие «розенкрейцерские» ордена, якобы долгое время существовавшие в подполье и вылезшие на белый свет в последние несколько веков, не вызывают у меня доверия, хотя я общаюсь с людьми, которые идут этим путём, и прекрасно знаю их позицию. То же самое касается масонства, которое, хотя и сохранило определённую инициатическую преемственность, значительно выродилось к настоящему времени.

В-третьих, несмотря на все то, что я выше писал о вторичности культурного фактора по отношению к традиции, я не считаю возможным полностью списывать его со счетов, и полагаю, что действительно лучше следовать более культурно близкому пути. Все мои многолетние исследования тех крупиц, которые остались от религии славян, включая ещё неопубликованные, показывают, что, из всех живых сегодня традиций, она ближе всего именно к индоарийской. Поэтому, для славянина, из всех возможных опций, наиболее культурно близкой и комфортной будет традиция именно в её индийской форме.

Некоторое время я также рассматривал буддизм ваджраяны как своего рода «индуизм на экспорт» (тем более, что я неоднократно получал свидетельства носителей традиции о том, что они не делают принципиального различия между своей традицией и хинду тантрой), более доступный белому человеку, в отличие от якобы «закрытого» индуизма. Я до сих пор считаю, что этот путь возможен для определённых людей в определённых обстоятельствах, но, стоит заметить, что ваджраяна, по сравнению с индуизмом, утратила некоторые важные метафизические элементы. Например, это касается знания санскрита, очень важного для традиции, но слабого у тибетских монахов, а также утраты кода матрики, без понимания которого теряются важные аспекты смыслов биджамантр.

Помимо прочего, индуизм не настолько закрыт, как это кажется на первый взгляд. Хотя для посвящения и нужно приложить определённые усилия, но это совершенно нормально – так и должно быть в любой хорошей традиции.

Мне могут возразить, мол, индуизм уже не тот, что был в эпоху Вед. Это утверждение содержит в себе крупицу истины – индуизм переживал определённые реформы и нововведения – но, в целом, оно скорее ложно, чем истинно, и проистекает из профанных академических работ, авторы которых не учитывали традиционную герменевтику Вед. Но дело даже не в этом, а в том, что наличие непрерывной инициатической цепи преемственности делает историческую эволюцию внешних форм и символов сугубо второстепенным вопросом.

Следовать за живой традицией – это как взаимодействовать с живым деревом. Оно могло искривиться, поменять форму кроны. Одни ветви отсохли, другие выросли – но какое это имеет значение, если по его стволу, из корней, прямо сейчас текут живые соки?

* * *

На момент написания этого текста, я не имею никаких посвящений (но я над этим работаю), поэтому не имею права причислять себя к какой-либо конкретной традиции и писать от её имени. Я стараюсь двигаться в рамках индуизма в той мере, в которой это возможно непосвящённому.

Я не могу сказать, что я сменил или собираюсь сменить традицию, потому что у меня и не было традиции, к которой я относился. Это, в лучшем случае, была лишь ролевая игра.

Людям без инициации, вроде меня, я могу посоветовать, в первую очередь, детально изучить работы авторов традиционалистского направления, главным образом Р. Генона и А. Кумарасвами (Ю. Эвола, популярный в неоязыческих кругах, слишком сентиментален и вообще фантазёр – его я не советую, он переоценён). У нас так повелось, что, в отсутствие своей традиции, мы смотрим на традиционализм, как на своего рода «затычку», заменяющую традицию, и плодим химеры типа «языческого традиционализма». В то время, как традиционализм должен быть, в лучшем случае, «пайдейей», подготовительным этапом, перед входом в настоящую традицию. Потому, что труды этих авторов, в первую очередь, объясняют необходимость и безальтернативность инициации, а также – что это такое, кому, почему и зачем она нужна.

Советы и рекомендации
Если вы прочли всё сказанное выше, не стесняйтесь обращаться к нам за помощью и поддержкой. Как уже было отмечено, мы готовы оказать их настолько, насколько это для нас посильно.

Однако важно помнить, что архаичные традиции всегда были и остаются требовательными к своим последователям. Ограничиться поверхностным знакомством с несколькими книгами не получится: любой серьёзный путь требует времени, усилий, терпения и материальных затрат.

Следует быть готовым и к тому, что придётся начинать с нуля. Невозможно в одночасье стать опытным практиком, жрецом, святым или гуру. Более того, прежний опыт нередко оказывается малоприменимым в новых обстоятельствах, а порой способен даже стать препятствием на пути дальнейшего развития.

Внимательно осмысляйте собственный опыт — каким бы он ни был и сколь бы непросто это ни давалось. Порой наши представления оказываются лишь плодом воображения, и своевременное избавление от иллюзий становится благом, даже если этот процесс сопряжён с внутренней болью и разочарованием.

Не менее важно вдумчиво относиться к словам окружающих. Анализируйте то, в чём вас стремятся убедить, какие идеи и взгляды вам предлагают принять. Вместе с тем не пренебрегайте и мнениями тех, кто придерживается противоположной позиции. Способность рассматривать явление с разных сторон помогает избежать многих ошибок и сохранить ясность суждений.

Не бойтесь расширять границы собственного мировоззрения и открываться новому знанию. Иногда именно это позволяет увидеть себя и свой путь в ином свете. Не стоит избегать знакомства с чужим опытом и иными подходами: внимательное наблюдение и сопоставление различных путей нередко оказываются весьма полезными.

Не существует традиции или учения, которое одинаково подходило бы каждому человеку. Афро-карибские традиции и индуизм, которым следуют авторы статей, вполне могут оказаться не вашим путём.

Поэтому ищите, изучайте, читайте, общайтесь и приобретайте собственный опыт. Но если речь идёт о подлинной духовной практике и реальном соприкосновении с миром духов, а не о стилизованных реконструкциях и внешнем подражании, чрезвычайно важно правильно определять источники авторитета.

Прежде всего стоит обращаться к живым традициям, сохранившим преемственность и внутреннюю целостность, поскольку именно в них зачастую сосредоточен опыт, ценность которого невозможно переоценить.