24 июня 972 года под Цединией войска Пяста во главе с Живом разбили экспедицию немецких маркграфов Ходона и Зигфрида.
Это была первая польская победа над Германией.
В бою, к сожалению, пал Сцибор, брат живет.
По этому случаю я хотел бы представить литературное описание похорон Сцибора, сделанное Карлом Буншем в "диком сокровище".
"На следующий день уже до рассвета движение небывалое началось в переборке и в непосредственной близости. На Блоне над Одером, возле моста, копали большую могилу, в которой могли покоиться двести десятки воинов, павших в бою. С другой стороны возвышалась огромная куча, на которой к отцам уходил Срубор.
Неизвестно, кем и какими путями распространилась весть о том, что младшего сына Земомысла, которого любили всенародно, ибо народу он больше походил на древних князей, чем на замкнутого и непостижимого Мешко-по старому обычаю хоронить.Они тянулись отовсюду, желая почтить память последнего Пястовича, который олицетворял им прежние времена и в чьей славе они любили друг друга. Люди объединились в группы, и как из-под земли явились языческие жрецы в белых одеждах с венками омелы на головах, которые в ясный день открыто вели эту толпу, несущую набитые Колачи, меды, зерно и мясо, поющие старые песни, плачущие в горе с плачем или в сосредоточенном молчании слушающие песни гудлаков, которые славили дела Сцибора.
Толпились городские и окрестные города, ожидая начала торжеств и готовя поминки, которые по старому обычаю должны были состояться после похорон. Сотни костров горели на перепонках, на которых жгли целые волы, овцы, жеребята и дичь. Для старейшин сбивали с пиломатериалов столы и лавки, приводили к водопою лошадей и скот. Они переглянулись, собрались скопления народа возле жрецов,и в приглушенном гуле толпы закипело. [...]
Между тем шумный, ветреный день подходил к концу. Солнце краснело над заодранским бором, огромным, сплющенным. Розовые от бликов Запада облака скользили по небу. На востоке синева потемнела, после чего, робко поблескивая, начали мерцать звезды. Гасли полярные сияния, а сияние костров преобладало над уходящим дневным светом. Наконец огромная Луна окровавила уже потемневшее небо, и красное свечение пламени осветило город, частоколы, валы и стену Бора.
Порывистый ветер временами сгребал розовые клубы дыма и нес их над деревьями. Иногда языки и листы пламени отрывались от кучи и летели светящимися. Это Стоуньев пристроил паруса к отцовской куче и теперь стоял в окружении жрецов и старейшин, глядя на сияющие наверху, к лошадям привязанные трупы Скибора и Тарли, которые то показывались глазам молчаливых толп, то гибли в облаках дыма. Раздавались плач, и из толпы раздавались рыдания.
Стоуньев стоял и смотрел сухими глазами, пока еще виднелась фигура отца. Когда костер начал рушиться и угли сделались невыносимыми, он развернулся и пошел к мосту на Одере, возле которого среди рядов Скиборской дружины, в полном вооружении, стояли связанные пленные, отборные войска.
Они стояли, глядя вместе с остальными на языческий обряд и шепотом обменивались презрительными замечаниями. Пусть их присутствие украсит похороны этого христианского язычника. Они не сомневались в своем освобождении, у них достаточно славянских собак на обмен и выкуп из разграбленного имущества заплатить могут. Они принялись вполголоса высмеивать Стоигнева, который в окружении старейшин остановился перед ними. Пусть полянки останутся с таким вождем, легче будет работать, чем со Скибором и сильфоном, который, как они предполагали, тоже мертв. Я должен вернуться сюда как можно скорее. Несмотря на молчаливую, грустную толпу, веселье их начало охватывать. Стоит и узы иметь на руках, чтобы принять участие в таком торжестве.
Стоуньев стоял и смотрел, словно хотел что-то сказать, так что любопытные замолкли, и воцарилась тишина, а вокруг гремело и потрескивало пламя, пожирающее костер.
Среди этой тишины раздался чистый и ясный голос Стоуньева. Удивление охватило народ и пленных, он говорил по-немецки:
- У нас был обычай, что на костре павшего вождя заживо пленных сжигали. Мы, христиане, так что головы вам отрежем, чтобы вы больше сюда не вернулись. А кто хочет душу очистить, и этого не отнимаю у него.
Он указал на стоявшего рядом Прохора. Он презрительно пошевелил плечами, когда из скопления пленных посыпались злословие и ругань, и, кивнув рукой, двинулся к мосту.
Луна вынырнула из-за боров, и белый ее свет начал биться с бликами тусклого костра, когда заканчивались схватки пленных. Когда последние тела с плеском разбивались о гладкую поверхность реки, брызги воды из красных сделались белыми. Народ молча шел к городу, чтобы сесть
на поминки."
