В IV веке существования христианства произошло нечто совершенно новое и беспрецедентное: вера во Христа была признана Римской империей религией, полезной для общества. Феномен, который изначально игнорировался римскими институтами и всем языческим обществом, игнорировался, высмеивался или боролся[1], после трехсот лет существования и развития становился все более важным строительным блоком государства и общества.
По праву этот момент в истории Церкви считается новаторским и изучается во многих аспектах. В этой статье я хочу рассмотреть только один вопрос, связанный с этим периодом: как отцы Церкви, в то время, когда христианство, которое они строят, начинало одерживать социальную победу, относились к проигравшим язычникам, их религии и культуре. С этой целью я сначала представлю, в чем заключался триумф христианства в IV веке, представив соответствующие императорские указы, а затем в этом свете приведу высказывания наиболее важных отцов того времени о язычниках, показывающие их отношение к язычеству.
I. Имперское религиозное законодательство
Распространение в римском обществе христианской веры, конечно, вытекало из самой религии, которая привлекала к себе, как и другие религии или философские системы, доктриной и вытекающей из нее практикой жизни. Христианство с самого начала привлекло интеллектуальные и моральные силы своих адептов к работе над тем, чтобы изобразить собственное учение так, чтобы оно привлекало, а не отталкивало неизвестных, непонимающих и не соглашающихся с ней, и чтобы активной любовью доказать ее благотворное влияние. Таким образом, развитие христианства способствовало творческому и оживленному диалогу с языческим миром апологетов, опытных проповедников, которые могли хорошо рассказать Благую Весть, а также мучеников, доказывающих, что христианская вера побеждает страх смерти, и целого множества христиан, выполняющих дела милосердия[2]. Однако этих факторов было недостаточно для победы христиан на социально-государственном уровне, потому что там ничего не делается без решения власти. Решающим для принятия христианством роли государственной религии были действия, предпринятые в IV веке императорами[3].
1. Указы о преследовании и терпимости к христианам
Римская империя под властью Диоклетиана (284-305) вступила в период серьезных институциональных реформ, которые, среди прочего, включали систему формирования верховной власти[4]. Предложенная Диоклетианом тетрархия (два августа правили Востоком и Западом с помощью двух Цезарей) была предназначена для обеспечения эффективности и стабильности власти. Однако не обошлось без осложнений и борьбы, возникших из-за личных амбиций претендентов на высшие должности в государстве, которые в конечном итоге привели к тому, что Константин захватил всю имперскую власть в 324 году.
Проводившаяся в те годы реформа власти в государстве была тесно связана с административными шагами, касающимися религии. "Принятие Диоклетианом и Максимином, как пишет А. Кэмерон, титулов Иовия и Геркулеса отражало тот факт, что они придавали особое значение моральному и религиозному санкционированию их власти, и каждый признак оскорбления богов (...) истолковывался как немыслимая угроза безопасности империи”[5]. Таким образом, религиозный культ был делом государственной важности, поэтому неудивительно, что в него вмешивались люди, управляющие государством. Следует помнить, что Римское государство в IV веке после Христа было также религиозным учреждением, правитель которого был одновременно первосвященником[6] и чувствовал право формировать религию своих подданных.
В конце III века, в связи с проведением административной реформы Римского государства, религиозный вопрос приобрел значение. Диоклетиан, стремясь укрепить традиционные языческие верования, предпринял наступление против новых религиозных движений, возникающих в империи. Жестокие гонения обрушиваются на манихеев[7], однако нас интересует в этот момент способ борьбы Диоклетиана с христианством. Из Евсевия Кесарийского и Лактанция мы знаем, что начиная с 303 года Диоклетиан издал ряд указов против христиан: в марте он приказал конфисковать здания и книги, используемые для богослужения, запретил собрания и ограничил гражданские права христиан; весной или летом того же года он приказал арестовать духовенство; в начале 304 года он приказал широко приносить жертвы, угрожая смертной казнью тем, кто этого не сделает[8].
Конечно, гонения остались живы в памяти Церкви как переживания болезненные и печальные, однако на них нельзя смотреть только через призму свидетельств, оставленных их жертвами. Если посмотреть на них издалека, то с точки зрения всей империи окажется, как отмечает А. Кэмерон, „что в целом преследованиям оказана небольшая поддержка”[9]. Осуществлявший власть над западной частью империи Констанций Хлор указы Диоклетиана совершенно игнорировал, но и на Востоке их срок службы был не слишком долгим. Галерий, который правил как Август после отречения Диоклетиана в 305 году, сначала продолжил политику преследования христианства, но в 311 году издал указ о терпимости.
Стоит ознакомиться с содержанием этого указа, чтобы понять логику преследований и религиозной терпимости, которой руководствовались римские императоры:
среди различных постановлений для блага и пользы государства мы хотели, чтобы в свое время все римские дела решались в соответствии с древними законами и общественным наказанием, а также для того, чтобы христиане, отказавшиеся от религии своих предков, обрели здравый смысл. Ибо эти христиане почему-то овладели такой странностью и такой глупостью, что они не сохраняли те устройства предков, которые были введены с самого начала, но свободно, по своему вкусу устанавливали себе законы, которых они соблюдали, и в разных местах собирали разные народы. Когда наконец появился наш приказ вернуться к устройствам предков, многие из них оказались в опасности, многие погибли. И когда они, по большей части, пребывали в упорстве, и когда мы видели, что ни богам должного почитания и уважения они не отдают, ни христианскому Богу не служат, то, руководствуясь нашей снисходительной милостью и постоянным обычаем, по которому мы привыкли прощать всех, мы сочли нужным быть снисходительными и к ним, чтобы они могли вновь стать христианами и совершать свои собрания, чтобы они ничего не делали вопреки наказанию[10]
Как видите, терпимость Галерия далека от истинного уважения к христианству. Мы не находим в указе осуждения политики преследования, а только признание того, что она была неэффективной. Христиане не заслуживают признания, их отказ от веры и институтов предков по-прежнему выглядит глупым и вредным. Толерантность, а точнее вытекающая из „нежнейшей милости” императора, снисходительность они навязывали лишь упрямством. И на что также стоит обратить внимание, из содержания указа ясно видно, что мотивом религиозного законодательства Галерия являются государственные дела: все „на благо и на благо государства”.
Однако указ Галерия простирался только там, где его власть, и из-за этого имел сильно ограниченный охват. Только 2 года спустя, когда власть над государством после победы над Максимином Дайем и Максенцием была разделена между Лицинием и Константином, терпимость к христианской вере во всем государстве была провозглашена. В 313 году в Милане они издали указ, который считается началом законного существования христианства во всей Римской империи.
Миланский эдикт значительно отличается от толерантного эдикта Галерия. Все время мотивом религиозного законодательства правителей империи является поиск того,” что принадлежит к пользе и общественной безопасности", то есть к благу государства.
Именно поэтому Константин и Лициний решили:
...дать христианам и всем остальным свободу исповедовать религию, которую кто хочет. Таким образом, божество в своем небесном обители и для нас, и для всех, кто подчиняется нашей власти, может быть благосклонно и благосклонно расположено[11]
Таким образом, в указе говорится об истинной религиозной свободе, которая предстает перед правителями как положительная ценность, а не просто уступка упрямству; как способ завоевать благосклонность божества. Таким образом, в указе четко и настойчиво говорится, что каждый может исповедовать религию „свободно и без какого-либо беспокойства”, а сама возможность исповедовать христианскую религию определяется как „свободная и безжалостная”, при этом отмечается, что такая свобода распространяется и на другие религии. В миланском указе также предписывалось безотлагательно и безоговорочно возвращать христианам их места поклонения, независимо от того, были ли они частной или общественной собственностью церкви до преследования.
Миланский эдикт, несомненно, был знаковым документом. Свобода выбора любой религии, которую он продвигал, предстает в нем как основа общественного порядка и гарантия доброты божества. Однако такая гармония оказалась несостоятельной в долгосрочной перспективе, и уже через несколько лет государственное законодательство рассматривало одни религии более, а другие менее доброжелательным взглядом. Торжество победы в этом споре за господство в общественном пространстве стало перевешивать на сторону христианства.
2. Прохристианские и антипоганские указы
Миланский эдикт был издан Константином и Лицинием, которые в 313 году согласно разделили власть над империей. Однако, когда между ними со временем возник конфликт, роль защитника и защитника христианства досталась Константину. Правда, и Лициний относился к христианам доброжелательно, и только со временем христианская историография сделала его язычником и гонителем христиан, однако с приверженностью Константина развитию христианства он не мог соперничать. Вопрос о религиозности императора, признанного святым восточным христианством, широко обсуждается[12], но факт заключается в том, что независимо от мотивов, которыми он руководствовался, его переход на сторону религии Христа был решительным и устойчивым. Константин был христианином и возлагал большие надежды на Церковь.
Многое по этому поводу может сказать исходящее от него законодательство, которое было сильно прохристианским. Он приказал строить базилики и церкви и поддерживал Христианское поклонение, предоставлял привилегии духовенству. Созывая синоды епископов и руководя их работой, он активно участвовал в жизни христиан, пытаясь организовать Церковь так, чтобы она наилучшим образом служила благу всего общества. Одновременно появляются ограничительные указы в отношении языческих культов. Суеверие (superstitio) и некоторые проявления частного культа оцениваются как опасные или аморальные (например, магия и гадание) осуждаются[13]. В 330 году Константин приказывает конфисковать имущество храмов и сжигает их со статуй. Некоторые ограничения также начинают падать на последователей еврейской религии[14].
После Константина процесс искоренения языческой религии с помощью административных постановлений и введения на ее место христианства усилился. В 341 году Констанс запретил кровавые жертвоприношения (CTh XVI, 10.2). В том же направлении шел закон, установленный Констанцием II (CTh XVI, 10.4-6).
Краткое правление Джулиана на мгновение изменило эти тенденции и доказало, как выразился Б. Флузен –
" что в 360-е гг. язычество сохраняет достаточно жизненных сил, чтобы можно было мечтать о восстановлении его места”[15]
К концу 60-х гг. В IV веке в императорском праве сохраняется истинная толерантность, однако уже в 371 году появляются новые антипоганские законы. В этом году Валентиниан отменил запрет на кровавые жертвоприношения[16].
Время правления Грациана (375-383) и Феодосия (379-395) знаменует окончательную христианизацию империи.
28 февраля 380 Феодосий издает каталонский указ, в котором провозглашает:
Мы хотим видеть все народы, которые подчиняются милостивой власти нашей милости, живущие в вере, которую передал римлянам апостол Петр и которую проповедуют, как когда-то и сегодня, и которую исповедует, как всем известно, папа Дамасский и епископ Петр Александрийский (...). Я приказал, чтобы только тот, кто соблюдает этот закон, мог принять имя католика, а все остальные, как неразумные и безумные, были заклеймены позором еретического учения. Они должны ожидать прежде всего мести Божией, а затем нашего наказания в соответствии с решением, которое мы приняли по вдохновению небесному
Отход от идеи толерантности, начатой миланским эдиктом Константина и Лициния, очевиден. Волей Феодосия уже не было, чтобы каждый исповедовал ту религию, какую хотел, чтобы все исповедовали христианство. Более того, в связи с тем, что споры по поводу христианской ортодоксии привели к глубоким расколам в лоне еще столетия назад относительно единой религии, император решил четко указать, какая разновидность христианства была рекомендована его подданным. Также характерно введение уголовной санкции за невыполнение указанной императором религии. Менее чем через столетие после указов Диоклетиана, наказывающих людей, отвергающих языческие верования, в Римской империи появляется закон, угрожающий санкциями тем, кто отвергает католическое христианство.
Наряду с законодательством, поддерживающим христианство, в конце IV века появляются указы, направленные на изгнание языческих религий с земель, подчиненных правлению империи. Удаление в 382 году из городского Сената статуи и алтаря богини Виктории было событием, символически свидетельствующим о разрыве Римским государством связей с язычеством. За этим жестом шли конкретные положения, которые, несомненно, сильнее символических шагов повлияли на окончательное поражение языческих религий. Государственные выплаты языческим священникам и весталкам были отменены, налоговые льготы, которыми они пользовались до сих пор, были отменены, и они были признаны непригодными для наследования[17]. Удар по финансам языческих храмов и их персонала заблокировал развитие этой религии. Множатся и законодательные акты, закрывающие языческие храмы, запрещающие приносить в них жертвы, запрещающие приходить к ним.
В начале V века язычники были исключены из армии и администрации, а в 423 году появился указ, предписывающий конфискацию имущества и изгнание язычников,
„если есть еще такие, хотя их больше не должно быть”[18]
Указы императора Феодосия поражают своим сходством с указами Диоклетиана. Принятие христианства фактически не повлияло на то, как мы думаем о государстве, которое все время чувствовало право организовывать подчиненное ему общество в религиозном аспекте. Период толерантности и истинной религиозной свободы был временным и длился чрезвычайно недолго. Можно сослаться на выражение, что это было своего рода” перемирие " из-за того, что язычество уже не имело сил остановить христианство, а христианство еще не было достаточно сильным, чтобы окончательно победить язычество. В конце IV века торжество новой религии проявляется в том, что государство, которое до сих пор считало себя языческим, в течение столетия стало христианским. Христианская религия из гонимой стала доминирующей, язычество устраняется и преследуется.
II. Отцы Церкви против язычников и язычества
В свете социальных и правовых изменений, которые произошли в Римском государстве в четвертом веке, мы можем теперь взглянуть на отношение христианства (представленного в его отцах) к языческим верованиям, которые из преобладающих в Римской Империи менее чем за столетие перешли в ранг пережитка. Конечно, литературное наследие отцов церкви IV века слишком обширно, чтобы провести его подробный анализ в короткой статье, поэтому мы вынуждены ограничиться в своих размышлениях наиболее важными авторами того времени и субъективным выбором их сочинений. Начать нужно с напоминания о диалоге, который вели христиане с язычниками до IV века и Константиновского переворота. Далее мы перейдем к текстам Евсевия Кесарийского, Афанасия, Григория Назианзийского и Василия Великого.
Апология и диалог
Христиане с самого начала существования церкви вели открытый диалог с языческим миром. Из канонических писаний первое послание святого Петра призывает к готовности дать защиту всем тем, кто требует оправдания христианской надежды (ср. 1 П 3: 15), а в Книге Деяний (17: 16-34) приводится выступление Павла на Ареопаге в Афинах, во время которого Апостол почтительно выражает благочестие своих собеседников, обращая их внимание на неприличие языческого культа. Эти отрывки говорят о сути древнейшего диалога Церкви с языческим миром, который заключался в защите христианской веры и демонстрации ее превосходства над языческими верованиями.
С развитием христианства и появлением напряженности на линии Церковь – язычество диалог приобрел определенную драматичность, поскольку в нем не раз шла речь о делах жизненной важности: о добром имени, а иногда и о жизни. В значительной степени диалог Церкви с язычниками заключался в самообороне христиан от оскорбляющих их распространяющихся мнений о том, что они простые люди, деморализованные безбожники, разрушающие мировой порядок.
На обвинения вроде:
”это изгои общества, тьма и люди доверчивые и от природы склонные к падению " [19],
христиане отвечали, просто представившись незнакомому им еще хорошо языческому миру.
Христианские писатели II и III веков также были вынуждены защищаться от несправедливого обращения со стороны государства и его институтов. Иустин, написав апологию, адресованную "Всевластному Титу Элию Адриану Антонину Пию, августу", так объясняет цель своего сочинения:
отовсюду вы слышите, что [они говорят о вас:] благочестивые, философы, хранители справедливости и друзья знания, но еще неизвестно, действительно ли вы такие. У меня нет ни малейшего намерения льстить вам этим письмом или говорить с вами только добрыми словами, но перед вами стоит задача, чтобы после тщательного и тщательного изучения вы вынесли о нас суждение[20]
Таким образом, христиане вступали в диалог с языческим миром, чтобы развеять его ложные представления о учениках Христа и отстаивать свое право на присутствие в этом мире.
С самого начала, однако, в диалоге христианства с язычеством есть нечто большее, чем защита.
Как пишет Л. Мисярчик:
"главной проблемой для христиан II века было не противостояние всему административно-репрессивному аппарату Римской империи, а широко понимаемая языческая культура. ( ... ) Это культурное противостояние рано или поздно должно было привести к вопросу о сущности культуры, то есть о религии. В частности, к вопросу о том, какая религия истинна и какой Бог истинен. Таким образом, суть конфликта между христианством и древним языческим миром лежала в религиозной сфере”[21]
Это важные утверждения, с которыми нужно согласиться. Из них следует, что контакт христианства с язычеством конфликтный по своей природе, что мир между ними – в существенной, теологической или философской сфере – просто не был и невозможен. Христианство, появившееся в какой-то исторический момент в языческом мире, отрицало основу его культуры: видение божества. Поэтому в диалоге с язычниками христиане не только защищались, но – хотели они этого или нет – нападали.
Наступление было в первую очередь богословским.
В речи Павла на Ареопаге в Афинах апостол сказал язычникам:
"я проповедую вам то, чему вы поклоняетесь, не зная” (Деяния 17: 23) „
В этом заключена Вера, присутствующая на самом деле во всем христианстве, диалогирующем с языческим миром, что христиане обладают познанием Бога и их задача-передать это знание язычникам. Таким образом, в отношении язычников христиане приняли отношение учителей, что должно было привести к конфликту, Поскольку язычники считали себя мудрыми людьми, а на христиан смотрели как на „новинкаров”, „нарушителей спокойствия” или даже „простаков”, отвергающих благородные институты предков. Так велся серьезный спор: кто прав, кто мудр, а кто темный и упрямый. Поэтому полемику с языческими верованиями церковные богословы и писатели вели с самого начала существования Церкви. Однако, когда в четвертом веке после Христа государственная администрация прекратила антихристианскую деятельность, а при Константине Церковь даже начала пользоваться поддержкой государства, их интеллектуальные усилия получили сильную поддержку.
Евсевий Кесарийский: введение в Евангелие
Сразу после прекращения гонений, около 314 года, Евсевий Кесарийский, один из самых важных епископов Церкви IV века, совершил работу, которая проливает много света на интересующий нас вопрос об отношении отцов Церкви к языческому миру в то время. Речь идет о двух объемных томах, известных под латинскими названиями Praeparatio evangelica и Demonstratio evangelica[22], которые на самом деле представляют собой одно произведение из двух частей. Он возник вскоре после прекращения преследований, когда христиане не могли быть уверены, что изменение их положения в государстве было постоянным, а безопасность стабильной. Гонения, правда, прекратились, но борьба между язычеством и христианством еще не закончилась. Достаточно упомянуть, что в 305 году умер чрезвычайно образованный языческий философ Порфирий, оставивший после себя пятнадцатитомный труд”против христиан " [23].
А поскольку толерантная политика Константина, видимо, продиктована сознанием растущей силы христианства в государстве, Евсевий понял-как выразился Э. Гиффорд, редактор Оксфордского издания сочинений епископа Кесарии, — что
"ничто лучше не укрепит это чувство и не превратит его в стойкое убеждение, как полное проявление противоположности между бесплодными суевериями и глубокой безнравственностью язычества и чистым и добродетельным духом новой религии" [24]
Цель своего письма Евсевий очень ясно заявляет уже в первом предложении произведения:
"я хочу показать христианство – что это такое на самом деле-людям, которые его не знают”[25]
Затем он делится с читателем своим глубоким убеждением, что христианство-это религия, действительно заслуживающая этого названия, поскольку под „религией” следует понимать
„наблюдение за тем, о ком правдиво говорят и кто действительно один и единственный, и вести жизнь по нему”[26]
Таким образом, он превозносит христианство, истинную религию, приносящую дружескую связь с Творцом, как источник истинного и величайшего благословения для людей, потому что
" что может быть большим благословением, чем такая великая и во всех мерах счастливая дружба с Богом?”[27]
Таким образом, Евсевий Кесарийский, будучи убежденным христианином, желает распространения этой истинной религии в мире и с этой целью приступает к написанию. Таким образом, адресатами его сочинений являются нехристиане, то есть в основном язычники, по отношению к которым Евсевий принимает позицию искреннего диалога и открытости, поскольку он собирается убедить их принять религию, несущую с собой невообразимое благословение.
Епископ Кесарии пишет:
сидя в этом трактате о доказательстве Евангелия, я думаю, что я должен в качестве подготовки к целому вопросу дать предварительную краткую подготовку, касающуюся вопросов, которые по праву могут быть поставлены нам как греками, так и пришедшими из обрезания, а также всем, кто пытливо исследует преобладающие среди нас мнения.
Здесь следует отметить слово „правильно” (греч.eulogos), которое также можно перевести как „по разуму”, „рационально”. Поэтому Евсевий возражения нехристиан против христианской веры не считал злонамеренными предрассудками, а принимал их как разумные конструкции и вступал с ними в честный диалог. Кроме того, Евсевий свидетельствует, что диалог Церкви с языческой культурой уже имеет долгую историю.
Ибо он упоминает "бесчисленные доказательства" истинности Евангелия, представленные современными авторами,
„которые можно внимательно прочитать, которые хороши и ясны, написанные в форме обсуждения для защиты нашего учения”[28].
Здесь нет необходимости приводить аргументы, с помощью которых Евсевий пытался убедить своих языческих собеседников принять христианство, поскольку мы смотрим на его работу главным образом для того, чтобы увидеть, какое отношение он принял к языческому миру. Мы видим, что это была позиция искреннего диалога, проистекающая из веры в то, что христианство является таким большим благословением для человека и всего человеческого сообщества, что его нужно только правильно представить, и он будет принят всеми людьми. Поэтому Евсевий беседовал с язычниками, чтобы пригласить их принять Евангелие.
Стоит еще обратить внимание на те места в Писании Евсевия, которые выдают его мнение о религии и языческой культуре.
Прежде всего, мир язычников явно разделен в его глазах на греков и варваров, поскольку, угадывая, какие вопросы рождаются в сердцах читателей, он пишет:
мы греки или варвары? Или что-то среднее между ними? И что мы на самом деле – не в отношении имени, потому что оно известно всем, а в отношении способа и цели нашей жизни? Потому что они видят, что мы не согласны ни с убеждениями греков, ни с обычаями варваров[29]
Однако оба мира – греческий и варварский-объединены угнетением Единой тирании демонов, что приводит к разделению и войнам:
в каждой нации власть принадлежала бесчисленному количеству королей и местных правителей, и в разных городах одни управлялись демократией, другие-тиранами, а третьи-многими правителями; и поэтому количество войн, естественно, возросло, народы восстали против народов и постоянно восстали против своих соседей.[30]
К этой несчастной картине языческого мира добавляются отвратительные повадки варваров, о которых упоминает Евсевий: персы заключали браки со своими матерями, скифы ели человеческое мясо, а племена бактрийцев – как писал цитируемый епископом Порфирием (Abstinence from animal food, iv. 21) — своих стариков бросали собакам[31]. Языческий мир, как его рисует перед глазами своих читателей Евсевий, страдает тиранией демонов из-за ложной политеистической религии, в значительной степени аморальен (исключение составляет эллинистический мир) и политически разделен.
Болезнь, парализующая языческий мир, согласно Евсевию, является "политеистической ошибкой" (poluqeo\J pna/lh). Он посвящает свои последующие книги борьбе с ним, объясняя, что эти ошибочные мнения о богах основаны на ошибочном видении мира и ложной мифологии (книги II и III) и поддерживаются оракулами и обычаями (книги IV – VI). Все это-работа демонов, которые пытаются обмануть и обмануть человечество[32]. Таким образом, языческая религия является тем элементом языческого мира, для которого Евсевий не имеет ни слова признания: он неправдив и враждебен человеку, пришествие Иисуса Христа освобождает от него все человечество.
Стоит отметить, что в первой книге „Praeparatio evangelica "между многими аргументами в пользу истинности христианства также есть "политический" аргумент. Евсевий связывает многоженство (политея), как следует из приведенных выше цитат, с „многоженством” (полиархия), то есть с присутствием в мире многочисленных правителей, царей и князей, что неизбежно ведет к войнам. В книге и епископ Кесарии записал следующее предложение:
Все многовластие римлян было немедленно свергнуто, когда на его месте в момент появления нашего Спасителя в качестве единоверца воцарился август.[33]
Восприятие Евсевием связи между рождением Иисуса Христа и изменением политической системы в Римской империи, прежде всего, еще раз обращает наше внимание на особый образ мышления людей древности, в котором власть тесно связана с религией и благочестием: источником власти на самом деле было божество. Появление христианства, то есть появление единого и верховного бога, вызвало, согласно Евсевию, в мире социальные и политические перемены, благодаря которым человечество получило единого правителя и обрело мир. В Praeparatio evangelica упоминается август, но нет сомнений в том, что настоящий политический переворот, связанный с христианством, Евсевий связывает с Константином. В Житии Константина, написанном сразу после его смерти, прямо говорится, что долгое правление и военные успехи императора проистекают из его дружбы с истинным Богом, то есть из его христианской веры[34]. Таким образом, глядя на языческий мир, Евсевий видит не только упадок его религии, но и потерю язычниками политической власти.
Образ языческого мира, полного войн, суеверного страха перед богами-демонами и безнравственности, который Евсевий перекрашивает в Praeparatio evangelica, служит ему, конечно, аргументом в пользу принятия Евангелия, поэтому его нужно читать именно в таком контексте. Однако количество цитируемых Евсевием языческих авторов свидетельствует о том, что он умел ценить достижения языческой философии и культуры. Таким образом, врагом для епископа Кесарии был не языческий мир как таковой, а, прежде всего, политеистическая религия, являющаяся одним из элементов этого мира.
Стоит отметить один из аргументов, приведенных в пользу христианства, в котором ясно видно положительное отношение к величайшим достижениям языческой философии:
что вы думаете о том, что [христианство] заставило весь человеческий род, не только греков, но и самых диких варваров ( ... ) отвернуться от своей неразумной жестокости и принять убеждения мудрой философии? Как, например, убеждения о бессмертии души, жизни, устремленной с Богом, обещанной его возлюбленным после их ухода отсюда, ради получения которой они учатся пренебрегать земной жизнью; таким образом, они показали, что те, кого когда-то считали философами, на самом деле являются детьми, а смерть, о которой так широко говорили и принимали на устах всех философов, — обычная мелочь (...). То же самое относится и к тому, что все люди во всех народах знакомятся с определенным и добрым учением о божественном провидении, наблюдающем за всем миром; каждая душа изучает учение о суде и Суде Божьем, ведет разумную жизнь и предостерегает от практики пороков.[35]
Бессмертие души, презрение к смерти, Вера в Божье провидение, вера в суд после смерти и отправление правосудия каждому человеку и что с этим связано, стремление вести хорошую жизнь-это не достижения христианства, а одни из самых ценных достижений языческой философии. Христианство им не враждебно, а наоборот: оно распространяет и приумножает их. Поэтому Евсевий обращался к языческому миру с поощрением принять христианство, убежденный, что он сохранит и даже извлечет и приумножит все, что в нем хорошо и верно. Таким образом, в некотором смысле языческий мир относился к нему как к союзнику. Врагом была только языческая религия.
Афанасий Александрийский: против язычников
Остановимся сейчас на одном из сочинений Афанасия, епископа Александрийского, которое было создано десятилетием или двумя позже от Praeparatio evangelica Евсевия Кесарийского и, скорее всего, чем-то вроде катехизического руководства тамошней Церкви[36]. Речь идет о двухчастном письме, первый том которого известен сегодня под латинским названием Contra gentes и представляет собой комплексную критику языческих верований, второй de incarnatione Verbi говорит о сущности христианской веры: принятии тела божественным Логосом[37]. Датировка Писания широко обсуждается[38], но, похоже, следует признать правоту Ch. Канненгиссеру, который считает, что его окончательная редакция произошла в 335-336 годах во время изгнания Афанасия в Трир[39] и, следовательно, сформировалась во времена „константинского переворота”. Двойной афанасийский трактат можно читать с разных сторон, в настоящее время нас интересует аспект отношения его автора к языческому миру.
Начнем с того, что попытаемся определить адресата письма.
Во введении автор обращается непосредственно к читателю, называя его
"счастливым человеком, желающим услышать о Христе „, а пьесу”другом Христа" [40]
Из этих формулировок М. Войцеховский, переводчик на польский язык сочинений Афанасия, сделал вывод
„что”адресатом произведения является, по сути, христианин, который хочет узнать больше как о своей вере, так и о аргументе, который можно использовать против язычников " [41]
В значительной степени это, конечно, утверждение верно, однако необходимо сделать к нему некоторое утверждение. Афанасий пишет человеку, который "хочет послушать учение Христа" [42], и, поскольку содержание Писания является совершенно основным христианским учением, то даже если автор имеет в виду христианского читателя, он относится к нему как к совершенно новичку в вере. Кроме того, текст изобилует ссылками на языческую мифологию и литературу, а лекция веры Церкви (особенно в первой части „против язычников”) с самого начала проводится в дискуссии с языческими верованиями. Нет сомнений, что Афанасий направляет свои слова человеку, проникнутому языческой культурой и религией. Автор Писания называет его, правда, „другом Христа” и проявляет его желание познать учение Церкви, но прекрасно знает, что его читатель не только из язычества происходит, но все время прочно погружен в него. Таким образом, мы можем предположить, что работа Афанасия в некотором смысле является учебником для язычников, которые хотят стать христианами или едва не стали христианами.
В речи против язычников Афанасий проводит полную, сокрушительную критику языческих верований. Языческие боги изобретены перед человеческой душой, которая потеряла связь с истинным Богом и изобретает несуществующие вещи[43]. Поклонение силам природы, обожествление неба, Солнца, Луны или звезд-знак упадка человеческого разума[44].
Кроме того, боги, о которых рассказывают мифы, ведут себя безнравственно, поэтому Афанасий риторически спрашивает:
„Итак, можно ли считать богом того, кого справедливо обвиняют в совершении деяния, запрещенного людям римским законом?"[45] языческая религия обвиняется Афанасием в том, что он толкает человека на преступление (человеческие жертвоприношения, распущенность, дикость нравов)[46]
В конце концов, язычники осуждаются Афанасием очень строго:
"больные разумом-это те, кто не признает Бога и не поклоняется его Логосу, Спасителю всех, Господу нашему Иисусу Христу, через которого отец все упорядочивает, охватывает и наблюдает за Вселенной”[47].
В глазах Афанасия языческие верования просто ошибочны, и источник этой ошибки восходит к человеческому опыту зла[48]. Таким образом, рождение христианства, которое связано с проявлением божественного Логоса, являющегося источником истины и света, означает конец ошибки, конец языческих верований. В De incarnatione Verbi Афанасий спрашивает:
Когда люди начали отказываться от поклонения идолам, если не тогда, когда истинный Логос Бога пришел между людьми? Когда прекратились и исчезли оракулы, действовавшие у греков и вообще везде, если не тогда, когда Спаситель явился на земле?[49]
В конце произведения он обращается непосредственно к своему читателю.:
полюбуйтесь, как после пришествия Спасителя идолопоклонство не только не развилось, но и то, что еще осталось, уменьшается и постепенно заканчивается. Мудрость греков не развивается, а начинает исчезать; демоны уже никого не побеждают своими выдумками, заклинаниями и заклинаниями, но как только они пытаются что-то предпринять, их смущает крестное знамение[50]
Слова о конце язычества и угасании мудрости греков ясно свидетельствуют о глубоком убеждении Афанасия в том, что на его глазах происходили глубокие и необратимые религиозные перемены в мире: язычество просто истощилось и теперь только догорело. Крайне важно, что, по словам Афанасия, поражение язычества является плодом самого пришествия Спасителя, а не результатом победы христиан в богословско-философском споре или завоевания Церковью императорской благосклонности. Рождение Христа остановило развитие языческих верований, принося истину о Боге. А поскольку Иисус Христос, Его смерть и воскресение были для Афанасия историческими фактами, то и поражение и конец язычества были фактом, а дальнейшее опустошение храмов идолов он считал, как мы бы выразились сегодня, исторической необходимостью. Поэтому неудивительно, что слово, которое Афанасий направляет в языческий мир, сводится к призыву к обращению в христианство.
Трудно не связать с изменениями в религиозном праве, которые были изложены в первой части статьи, приведенных выше предложений Афанасия, описывающих неоспоримую победу Христа над идолами и триумфальное шествие христианской религии. Даже если автор ссылается на рождение Христа и дает богословскую интерпретацию деяний, нет сомнений, что такая интерпретация возникла в его сознании в свете религиозного законодательства Константина. Храмы и оракулы, падение которых Афанасий связывает с воплощением Логоса, были опустошены также из-за антипоганского законодательства. Однако независимо от того, будет ли принята теологическая или общественно-политическая интерпретация истории, несомненно, что в начале IV века Церковь рассматривала языческие религии как проигравшие и рассматривала их исчезновение как вопрос времени. Диалог с язычеством заключался, собственно, в окончательной демонстрации ошибки многобожия и в открытом призыве отказаться от прежних верований ради принятия новой, христианской религии.
Здесь следует отметить, что борьба с языческой религией велась не отцами, а словом. Причиной упадка языческих верований, несомненно, была слабость их философских и богословских основ, которую видели в мире христиане. Однако сам процесс упадка язычества был обязательно социальным явлением и, как и все социальные явления, был чрезвычайно сложным процессом. Не цель этой статьи представить, как участвовали в этом процессе Отцы Церкви (заинтересованный читатель с легкостью найдет сегодня богатую литературу на эту тему[51]), однако следует отметить, что они поддерживали упадок язычества и действиями, направленными на ликвидацию языческого культа. Евсевий Кесарийский был живо заинтересован в закрытии храма Асклепия в Айгае, который был окончательно разрушен в 331 году по приказу Константина[52]. В сносе Александрийского центра поклонения Богу Митре, который не состоялся без беспорядков, вызванных насмешками христиан над языческой религией, активно участвовал тогдашний епископ города Георгий[53]. В IV веке искоренению из общества идолопоклоннического культа, закрытию языческих храмов, превращению их в церкви или разрушению очень активно способствовали, в частности, Мартин Турский[54], Амвросий миланский[55] и Иоанн Златоуст[56].
Григорий Назианзский: язычество не владеет Логосом
Торжествующее с начала IV века христианство, которое в 30-е гг. собственно, уже была определенная окончательная и устойчивая победа, как свидетельствуют об этом высказывания Афанасия, с взятием Юлианом власти над империей испытало, насколько жизнеспособным оставалось все время язычество. Правление императора, названного потомками "отступником", не длилось достаточно долго, чтобы обратить вспять религиозные тенденции в обществе, но, поскольку Юлиан конкретными административно-правовыми шагами стремился восстановить язычество, очевидно, его оценка состояния язычества диаметрально отличалась от взглядов христиан. По его словам, восстановление прежнего религиозного порядка было возможно. Он отменил антипоганские законы, приказал вновь открыть храмы, восстановил совершение кровавых жертвоприношений. Он провел реформу языческого духовенства и, следуя христианским обычаям, приказал им заниматься благотворительностью. Первоначально терпимый к церкви, он со временем предпринял шаги, дискриминирующие христианскую религию[57].
Правление Юлиана длилось всего 2 года, поскольку экспедиция против персов, которую он предпринял, закончилась его смертью в 363 году.
По словам Теодорета Кира, рассказывающего о смерти императора в своей Церковной истории с довольно значительной и без того исторической точки зрения,
" раненный во время битвы Юлиан наполнил свою руку кровью и, выбросив ее вверх, сказал: Галилеянин, ты победил!”[58]
Это, пожалуй, самое красноречивое свидетельство отношения отцов к языческому миру: они смотрели на него как на окончательно побежденного врага. Однако такая уверенность в победе была чуждой христианам-современникам Юлиана, которых искренне встревожила религиозная деятельность императора.
Григорий Назианзийский, в то время как Юлиан предпринял поход в Персию, приступил к редактированию речей, направленных на императора[59], что красноречиво свидетельствует о его убеждении, что победа Галилеянина, которого с начала IV века наполняла христианская риторика, на самом деле все время требовала борьбы. Поскольку экспедиция в Персию закончилась для Юлиана смертью, Григорий Назианзский мог придать своим сочинениям против Юлиана характер триумфального памфлета. Епископ создал, наконец, во время своего пребывания в пустыне в Понте две речи, против Юлиана, адресатом которых была-как выразился л. Беляс – "языческая интеллигенция" [60]. Таким образом, все указывает на то, что Григорий написал длинные инвективы против покойного императора, чтобы окончательно умертвить в адресатах своих высказываний мысли о возможности возвращения к язычеству.
Григорий использовал все свое риторическое мастерство, чтобы высмеять безумную идею Юлиана вернуться к язычеству. Он показал его как человека нечестивого, тщеславного и нечестивого, справедливо наказанного Богом внезапной смертью.
При этом он высмеивает свою языческую веру, как, например, когда пишет о его смерти, он заявляет:
„одним ударом от руки убийцы он покаялся многократно заглядывать в внутренности, которым доверился на свое несчастье”[61]
Во всей своей речи он пронзает радость падения императора, который хотел повернуть римский мир с христианского пути.
Речь начинается с патетических призывов к народам, народам и языкам, к небу и земле, к державам и ангелам, ибо весь космос должен услышать о
„тиране, который восстал и по праву пал жертвой собственного безбожия”[62]
Затем Григорий обращается к душе Констанция и к душам других императоров, которые были „поклонниками Христа”, чтобы возвестить им радость
„падения безбожия и восстановления христианских дел в заданном порядке”[63]
Здесь нет необходимости приводить аргументы против языческой религии, приведенные Григорием, поскольку они в основном не являются оригинальными. Однако одно заслуживает особого внимания. Сразу после риторических призывов, в начале Первой Речи Григорий приводит самую главную причину своего возмущения отношением Юлиана.
Назианец записал следующие слова:
что касается меня, приносящего сегодня жертву славы и сжигающего Бескровную Жертву слов, то какая аудитория будет уместна для благодарности? Какой язык будет там, где я хочу? Какое ухо вмещает слово? Ибо не только слово вместе со всем, что оно определяет, заслужило благодарность словами, и особенно это радостное определение и силу имени, но и этот человек будет справедливо наказан словом за проступок против слов, которые, хотя и являются общими для всех логических сущностей, он пожалел христиан как свою собственность и изобрел совершенно нелогичные вещи о словах, он, человек по собственному мнению, самый логичный[64]
Перевод этого высказывания Гжегожа на польский язык чрезвычайно сложен, так как основывается оно собственно на одном слове – Логосе, значение которого в греческом языке поразительно. В конце концов, Логос означает не только слово, понимаемое как артикулированный ансамбль слогов, но и человеческую мысль и ее содержание. Таким образом, Логос – это порядок, закон, суждение, решение, прядь и, в конечном счете, если говорить о Логосе Бога, Божий Сын, явившийся в Иисусе Христе, принося людям познание истины и понимание до сих пор скрытых дел. Примечательно, что написав речь против императора, мечтающего отступить от христианства и вернуться к язычеству, Григорий начинает именно с Логоса. По его словам, борьба между язычеством и христианством ведется именно за Логос.
В приведенной выше речи Григорий показывает, в чем заключается ошибка или даже преступление Юлиана, за которое его постигло заслуженное наказание: император будет наказан за „проступок против слов”. Преступление заключалось в том, что он”пожалел слова христианам". Григорий, конечно, делает намек на решение Юлиана запретить христианам преподавать греческую (то есть языческую) литературу, которую он интерпретирует как попытку изгнать христиан за пределы логосового пространства. Такое отношение неприемлемо, поскольку слова (logoi) являются общим достоянием всех логических сущностей (logikoi), поэтому признание их императором собственностью, которой он может распоряжаться по своему усмотрению, является простой узурпацией, за которую должно было наступить наказание. В конце концов, как заявляет Григорий, решения Юлиана, считавшего себя” логичным „, владельцем” логосов „, были совершенно” нелогичными „, лишенными”Логоса".
Нить борьбы за” слова " между язычеством и христианством Григорий развивает довольно широко, прежде чем перейти к основной цели речи – празднованию смерти Юлиана и осуждению его поведения – что свидетельствует о том, насколько это дело лежало на сердце Назианца.
Епископ обвиняет императора в том, что
”имя он относил к взглядам, как если бы слово "греческий" принадлежало культу, а не языку; и поэтому он отстранил нас от слов как воров чужой красоты " [65]
Таким образом, Григорий не согласен с Юлианом в том, что „греческий Логос” связан с язычеством, и выражает убеждение, что название „греческий” (или эллинский) и категория "греческое" относятся не к взглядам (речь идет, конечно, о религиозных взглядах), а просто к языку. Таким образом, "греческий Логос" также принадлежит христианам, и христиане являются полностью эллинами: они имеют право на греческое искусство и литературу, на греческую науку и греческий "Логос".
Это ново, ибо, как мы видели, Евсевий Кесарийский, призывая отказаться от ошибки политеизма и принять христианскую веру в Единого Бога, обращается со своей поддержкой именно к грекам, к эллинам, отождествляя "эллинское" с язычеством. Точно так же думал Афанасий Александрийский, так как Свое Писание против многобожия и языческой религии, известное под латинским названием Contra gentes, направил буквально палач Элленон, то есть против эллинов, греков. Однако это было несколько поколений назад. Во времена Григория Назианца отождествление "греческого Логоса" с многобожием, верой в мифы, жертвоприношениями животных и другими политеистическими практиками было необоснованным. В глазах епископа Юлиан был в прошлом, которое прошло, его мышление не соответствовало действительности.
Несомненно, когда Григорий писал о Юлиане, он думал не только об императоре, но и о многих подобных ему людях, которые не представляли возможности выжить „греческому Логосу”, то есть эллинской мудрости, культуре и идентичности в ситуации, когда он примет христианскую веру. Как мы видели, анализируя первые язычески-христианские споры, в глазах язычников христианство считалось убеждением, лишенным логического обоснования. Назианец представляет совершенно иную позицию: он чувствует себя полностью Элленом и христианином, требуя для себя и всего христианства права на „греческие слова”. Ибо он видел в языческой культуре "Логос", который сохранял связь с абсолютным, совершенным и вечным Логосом; с Логосом, ставшим человеком и явившимся людям. Таким образом, совершенно непостижимым, возмутительным и достойным самых резких слов является отношение Юлиана, который не только сам возвращается к „заблуждению многобожия”, к безбожию и нелогичным убеждениям, но и влечет за собой подчиненный его власти мир. Таким образом, отношение Григория к языческому миру характеризуется убеждением, что христианство освобождает в нем лучшее. Таким образом, греки, отвергающие христианство, считаются в его глазах простыми дураками.
Василий: чему учиться у язычников?
Чтобы иметь более полную картину отношения отцов Церкви к язычникам в то время, когда имперское законодательство поддерживало христианскую религию и начинало налагать ограничения на язычество, нам еще предстоит обратиться к важному Писанию Василия, епископа Кесарии Каппадокийской и искреннего друга Григория Назианзийского, носившему латинское название Oratio ad adolescentes. Речь, скорее всего, возникла в конце жизни Василия, который умер около 379 года и, следовательно, после неудачной попытки вернуться к язычеству, предпринятой императором Юстином в 60-х годах. IV века и до окончательной христианизации империи, совершенной при Грациане и Феодосии.
Речь, которую Василий адресовал молодежи, касалась образования и, следовательно, вопроса чрезвычайно важного. То, как формируется в данном обществе молодое поколение, зависит ведь от господствующего в нем видения мира и человека. Языческий мир на основе своей веры и философии разработал собственную систему воспитания[66], к которой в своем сочинении Ad adolescentes относится Василий. Опираясь на личный опыт, летевший и действительно хорошо образованный епископ решил дать совет тем, кто только начал учиться. Он обратился к молодым христианам, получившим образование, со следующими словами::
Не удивляйтесь, если вам, кто каждый день ходит к учителю и кто знаком с прославленными бывшими мужьями по оставленным ими словам, я сам скажу то, что обнаружил как более выгодное. Ибо я даю вам такой совет: вы не должны раз и навсегда поручать этим людям управлять своим разумом, как кораблем, чтобы он следовал туда, куда они его ведут, но, принимая то, что у них полезно, вы должны знать и то, что следует игнорировать[67].
В использовании языческой школы Василий не видит принципиально ничего плохого. Он не только не стигматизирует, но и явно рассматривает как облагораживание ежедневное посещение учителя, в то время как бывшие мужья, которых студенты узнают по оставшейся от них литературе, называются „прославленными”. Однако доверие к языческому воспитанию ограничено: рули разума язычникам нельзя доверять „раз и навсегда”. Этот термин-греческий ei1j aÀpac-является ключевым для высказывания Василия. Христианин может многому научиться у язычника, но не может дать ему руководить.
Причину такого отношения к языческому миру Василий изложил весьма конкретно:
Мы, дети, предполагаем, что эта человеческая жизнь вообще не имеет никакого значения, и мы не рассматриваем как что-то хорошее и не называем чем-то хорошим то, что приносит нам пользу в этой жизни. Поэтому ни благородного происхождения, ни силы тела, ни красоты, ни величия, ни всеобщего уважения, ни власти, ни какого-либо человеческого дела, которое кто-то мог бы назвать великим, мы не считаем стоящим и не восхищаемся их обладателями, но мы направляем наши надежды на что-то большее, и все мы действуем с этой целью, чтобы подготовить другую жизнь. О делах, которые могут принести нам пользу в этом отношении, мы говорим, что их следует любить и идти за ними изо всех сил, а дела, которые не доходят до той жизни, мы игнорируем как ничего не стоящие[68]
Христиане, в отличие от язычников, живут по Василию в перспективе новой, вечной жизни и поэтому смотрят на мирские дела с совершенно новой точки зрения. Они держат дистанцию от мира, который для язычников был всем, и игнорируют ценности, которые формировали поведение язычников. Ни одна из языческих ценностей, список которых представил Василий, не считается христианами „стоящей” (euches auksion). Греческий текст здесь неоднозначен, поскольку слово euche может означать как желание или стремление, так и молитву. Поэтому язычники и христиане смотрят на человеческую жизнь совершенно по-разному, что делает их молитвы и желания разными, они стремятся к другим ценностям. Это различие означает, что при получении учения от язычников необходимо сохранять бдительность, и в то же время оно является критерием оценки того, что в мире языческих ценностей полезно для христианина, а что нет.
Однако у Василия нет тени сомнения, что от достижений язычников христиане не могут отказаться:
к нему [к вечной жизни] ведут священные слова, воспитывающие нас с помощью невысказанного. Но пока из-за юного возраста мы не можем слышать глубины их смысла, мы тренируем взгляд души в других вещах, которые, однако, не совсем оторваны, как бы в каких-то тенях и образах, подражая тем, кто выполняет тактические упражнения. Ибо те, кто приобрел мастерство в гимнастике и танцах, во время боев собирают плоды своего детства. Так как мы справедливо считаем, что впереди величайшая из всех боев, ради которой мы должны все делать и вовлекать силы в ее подготовку, мы должны столкнуться с поэтами, писателями, риторами и всеми людьми, потому что отсюда можно извлечь выгоду из заботы о душе[69]
Борьба с языческими поэтами, писателями и риторами, таким образом, для Василия подобна детской игре, с помощью которой он усваивает навыки, необходимые во взрослой жизни. Важно отметить, что подобно тому, как в детских играх имитируется мир взрослых, здесь дела, которыми занимаются языческие мыслители, не „полностью оторваны” от будущего мира и вечной жизни. Поэтому Василий, глядя на мир языческих ценностей, видит их тесную связь с христианской жизнью. Язычество и христианство проявляются не как конкурирующие реальности, а как детство и взрослая жизнь, как обучение и настоящая борьба.
В результате этого языческий мир не может быть отвергнут христианином и полностью проигнорирован:
"мы должны столкнуться с поэтами..."”
В следующем предложении Писания молодым Василий прямо заявляет, что перед тем, как приступить к изучению священных писаний, необходимо усвоить знания язычников,
„так же, как только мы привыкли смотреть на солнце [отраженное] в воде, мы направляем глаза на сам свет”[70]
Продолжение Oratio ad adolescentes содержит конкретные примеры того, как слова и достижения язычников могут служить обучением перед жизнью по Евангелию.
Благородные, даже героические взгляды Сократа, Александра Македонского, Драгоцения, ученика Пифагора и других язычников приводят Василия к выводу, что
„человек, получивший учение на примерах из жизни язычников, не будет утверждать, что христианские заповеди не подлежат исполнению”[71]
Сократ был способен смиренно выносить несправедливость и обиды, Александр Великий даже не смотрел на дочь Дария, чтобы в нем не зародилась похотливая мысль, но он отказался дать клятву, хотя это имело для него печальные последствия. Несмотря на столь большое уважение к достижениям язычников, Василий, тем не менее, уделяет немало места предостережению от принятия обычаев, распространенных в языческой культуре, и враждебных душе и, следовательно, христианской жизни. Но и здесь христианский епископ находит союзников среди язычников: Пифагор обращает внимание на то, чтобы не слушать всякую музыку, наравне с Платоном предостерегает от чрезмерной заботы о теле, а Солон и Диоген учат свободе от богатства[72].
В письме, адресованном Василием Великим изучающей языческую литературу и философию христианской молодежи, можно увидеть нечто большее, чем простое уважение к присутствующему там благу. Епископ видит естественную связь между язычеством и христианством, в некотором смысле соответствующую связи между детством и взрослой жизнью или между земной и вечной жизнью. Языческий мир, по его мнению, не злой, а преходящий и незрелый. Но так же, как невозможно обойти детство и сразу стать взрослым, для христианина необходимо усвоение завоеваний языческого мира.
Резюме
С началом IV века в Римской Империи начали происходить изменения в религиозной политике, заключающиеся в постепенном отходе от традиционных языческих религий и все более решительной поддержке новой христианской религии. Имперские указы, регулирующие религиозные вопросы в государстве от первоначального согласия на исповедание христианства, довольно быстро перешли к активной поддержке и укреплению его привилегиями для Церкви, с одной стороны, и все более строгими ограничениями для языческих культов, с другой. Конец этого процесса — изменение ситуации III века: государственной религией стало христианство, а практика язычества была юридически запрещена.
В связи с такими переменами, происходящими в обществе, отношение отцов Церкви к язычникам заметно. Языческую религию они считали исходящей от демонов ошибкой, которая была устранена благодаря появлению Христа. Распространение веры в Единого Бога и исчезновение среди людей политеистических убеждений они понимали как историческую необходимость и необратимую вещь. Таким образом, по отношению к язычникам они принимали отношение учителей и вели с ними оживленный диалог, чтобы убедить их в истинности христианства и отвлечься от языческих верований. Однако удаление языческой религии из общества происходило не только на словесной плоскости. Отцы активно участвовали во все более усиливающемся в Империи процессе закрытия, а иногда даже разрушения языческих храмов. Основной причиной прекращения поклонения богам была новая религия, которая привела к другому пониманию божественных и человеческих дел, но сам процесс – как и все человеческое – проходил во многих плоскостях и принимал различные формы (также фанатичные).
В то время как религию язычников отцы считали ошибкой и поддавались демоническому обману, они могли оценить языческую философскую и гуманистическую мысль, „эллинский Логос”. На этом плане языческая культура рассматривалась как союзник Евангелия и христианства, и даже – как ясно сформулировал это Василий Великий – необходимый подготовительный этап для более возвышенного пути, которым они считали христианство. В этом смысле отцы относились не к язычникам как к конкурентам или врагам, а скорее как к потенциальным христианам. Противодействие Григория Назианзского императору Юлиану, пытавшемуся исключить христиан из эллинского наследия, убедительно свидетельствует о том, что христианский мир, отвергая „ошибку политеизма” язычников, чувствовал себя наследником всего того, что носило в их кулутре знак Логоса.
Статья является частью публикации издательства Куль "Раннее христианство и религии", которую можно приобрести здесь
_______________________________
[1] представленные историей источники, документирующие, как христианство воспринимается языческим миром (не только государством, но и философией и культурой), собрали и обсудили Ф.Руджеро, безумие христиан. Язычники против христианства в первые пять веков, т. из итальянского Ewa Łukaszyk, Краков 2007.
[2] Э. Р. Доддс в своей книге Язычество и христианство в эпоху беспокойства (TL. J. Partyka, Kraków 2004) размышляя о причинах победы христианской религии, помимо ее „имманентных преимуществ”, он упоминает „некоторые психологические условия, которые способствовали развитию христианства и способствовали его победе” (стр. 125). Среди них он перечисляет принесенную христианством "доктринальную ясность", социальное равенство, надежду на лучшую будущую жизнь и конкретный опыт сообщества в этом мире (стр. 125-128).
[3] см. Б. Флузен, Триумф христианства и определение православия, в: мир Византии, т. 1: Восточная Римская империя 330-641, изд. А. Грабонь, Краков 2007, с. 65.
[4] см. А. Камерон, поздняя Римская империя, т. Е. Баранская, Варшава, 2005, с. 42-60.
[5] А. Камерон, поздняя Римская империя, с. 59.
[6] должность верховного жреца (Pontifex Maximus) существовала в Риме со времен королей. Со времен Октавиана Августа, принявшего этот титул в 12 году до Рождества Христова, он напрямую связан с императорской властью. См. К. Уэллс, Римская империя, т. Т. Дулинский, Варшава, 1992, с. 100.
[7] см. т. Д. Барнс, Константин и Евсебий, Гарвард, 1981, стр. 20.
[8] о гонениях при Диоклетиане см. H. C. Frend, Martyrdom and Persecution in the Early Church, Oxfrod 1965, стр. 477-535. Евсевий Кесарийский пишет об этих гонениях в История экклезиастики (VIII, 2; VIII,6) и в De martyribus Palaestinae (3, 4, 9), Лактантий, а в De mortibus persecutorum (п. 10-17).
[9] А. Камерон, поздняя Римская империя, стр. 58.
[10] Лактантий, De mortibus persecutorum 34, TL. Е. Чуй (исправлено).
[11] текст Миланского эдикта из: Лактантий, De mortibus persecutorum 48 (TL. собственные).
[12] см. т. Интерьерак, Константин Великий в глазах Евсевия Кесарийского и в исследованиях современных историков, в: Евсевий Кесарийский, жизнь Константина, ZMT 44, Краков 2007, с. 15-17.30-34. А. Циолковская, Видение Константина. Переосмысление,” Vox Patrum " 4 (1983), 200-215.
[13] см. J. Gaudemet, L'Eglise dans l'Empire Romain (IV-V siecles), Париж, 1958, стр. 277.
[14] см. К. Морриссон (ред.), мир Византии, стр. 70.
[15] к. Морриссон (ред.), мир Византии, стр. 66.
[16] см. м. ожог, древняя церковь против храмов и статуй божеств, Краков 2009, стр. 103-105.
[17] см. К. Морриссон (ред.), мир Византии, стр. 67.
[18] Codex Thodosianum XVI, 10.22-23.
[19] Минций Феликс, Октавий 8, Тл. М. шармах, PSP 44, Варшава, 1988, с. 29.
[20] Иустин Мученик, Апология И, 2.
[21] л. Мисярчик, введение, в: первые греческие апологеты, Краков 2004, стр. 47-48.
[22] эти сочинения еще не получили польского перевода. Их названия можно передать на польском языке как „подготовка к Евангелию”и "доказательство Евангелия".
[23] сохранившиеся фрагменты его сочинения против христианства см. Ф. Руджеро, безумие христиан, Краков 2007, стр. 127-141.
[24] Э. Х. Гиффорд, введение в: Eusebii Pamphili Evangelicae praeparationis libri XV, Лондон, 1903.
[25] Praeparatio evangelica и, 1.
[26] Там же.
[27] Там же.
[28] Praeparatio evangelica и, 3.
[29] Praeparatio evangelica и, 2.
[30] Praeparatio evangelica и, 4.
[31] там же.
[32] Praeparatio evangelica III,17
[33] Прапаратио евангелика и, 4. Это предложение на языке оригинала звучит так: Pa = sa me \ N au) ti / ka perivrei=это poluarxi/a (Rwmai/wn, Au)gou/stou kata\ это\ au)это\ tv= tou= swth=roj h(mw=n e)pifanei| a/monarxh / santoj. Связь между появлением Спасителя и принятием единства Августом выражается не каким-либо союзом или предлогом, а только склонительной формой (dativus). В этом случае может иметь место не только временная, но и причинная связь, и тогда следует перевести фразу: „...август воцарился как единомышленник в результате появления Спасителя”.
[34] см. Vita Constantini I, 6: как верный и добрый слуга, он делал это и проповедовал это, открыто заявляя и признавая, что он был рабом и слугой Верховного царя. Бог же без промедления ответил ему взаимностью, сделав его господином и правителем и победителем, который, будучи единственным из всех императоров, всегда выходил из боя непобедимым и непобедимым” (Тл. Т.
[35] Praeparatio evangelica и, 4.
[36] ч. Kannengiesser, Questions ouvertes sur Athanase d'Alexandrie, „Vox Patrum” 8 (1988) 15, 689-705.
[37] польские переводы этих сочинений для серии” сочинения Старохристианских писателей " подготовил М. Войцеховский: против язычников (PSP 62), о воплощении слова (PSP 62).
[38] см. J. C. M. van Winden, On the Date of Athanasius ' Apologetic Treatises, Vigiliae Christianae, V. 29,4, 1975, стр. 291-295.
[39] См. Kannengiesser, La date de l'Apologie d'Athanase Contre les Paiens et Sur l'Incarnation du Verbe, Recherches de science religieuse, Vol. 58, 1970, стр. 383-428.
[40] Contra gentes 1.
[41] Афанасий Александрийский, против язычников, PSP 62, сноска 5, стр. 16.
[42] Contra gentes 1.
[43] Contra gentes 8.
[44] Contra gentes 9.
[45] Contra gentes 11.
[46] Contra gentes 25-27.
[47] Contra gentes 47.
[48] de incarnatione Verbi 1.
[49] de incarnatione Verbi 46.
[50] de incarnatione Verbi 55.
[51] прежде всего, необходимо обратить внимание на работу, например, ожог, древняя церковь против храмов и статуй божеств, Краков 2009 и приведенную там библиографию.
[52] см. г. Директ, вокруг разрушения Константином Великим Асклепиона в Айгае, Киликия, в 331 г. н. э.„”Новая Филомата " 3 (1999), 195-209.
[53] см. Сократ, история экклезиастики III, 2.
[54] См. Сульпиций Север, Vita Sancti Martini 13-15.
[55] см. я. Палуцкий, Амвросий миланский, Краков 2004.
[56] см. Дж.н. д. Келли, злотые губы. Ян Златоуст, 2001.
[57] см. К. Морриссон (ред.), мир Византии, стр. 19.
[58] см. Феодорет Кир, церковная история, III, 25.
[59] см. Гжегож из Назианца, избранные речи, (ред. С. Казиковский), Варшава, 1967, с. 63.
[60] см. л. Беляс, отступничество императора Юлиана в свидетельствах античных писателей и в современной историографии, Краков 2002, стр. 146.
[61] Contra Julianum Император 2, 13.
[62] Contra Julianum императором 1, 2.
[63] Contra Julianum император 1,3.
[64] Contra Julianum император 1,4.
[65] Contra Julianum император 1,5.
[66] О "формировании греческого человека" монументальное произведение совершил В. Егер, Пайдейя, т. М. Плезия и Х. Беднарек, Варшава, 2001. См. также: В. Егер, Раннее христианство и греческая Пайдея, т. К. Белявский, Краков, 2002.
[67] ad adolescentes 1.
[68] ad adolescentes 2.
[69] ad adolescentes 2.
[70] там же.
[71] ad adolescentes 7.
[72] ad adolescentes 9.
