Мы живем во время, которое начинает напоминать прежний режим – в котором человек, действуя в публичном пространстве, пробирается сквозь дебри более или менее опасных табу. Одним из них является слово Славянский. С моим «основным инсайдером» я увидел это слово во внутреннем списке неопубликованных слов в их периодическом издании. Сегодня славянство раздражает тем более, что война, которая (по снабжению и экономическим последствиям) начинает превращаться в мировую войну, есть война славян против славян.
Надо сказать, что когда мы сегодня говорим о наших групповых предках, нам не приходится, да и не может говорить о генетических предках. Также благодаря тому, что расовые доктрины вызвали во время Второй мировой войны, после нее генетики начали концентрироваться на исследовании гаплогрупп человека и обнаружили, что генетически никто не является англичанином или чехом. Следует принять во внимание, что если возраст существующей европейской нации, как мы ее понимаем сегодня, составляет около двух тысяч лет, то у древних азиатских народов, таких как евреи или армяне, он во много раз больше, но никогда не превышает десяти тысяч лет – наших генетические предки ходили по этой земле сотни тысяч лет. Подтверждалось то, что уже можно было вывести логически: что для тех эонов времени, о которых наша нынешняя история знает мало или вообще ничего, генетический фонд одного конкретного человека (даже за пределами плавильного котла Американского континента) настолько разнообразен что для нового определения нации пришлось практически пролить кровь и изменить свое определение на носителя того же языка и культуры.
Я уже слышу, как некоторые читатели, дочитавшие до этого места, начинают обвинять меня в прогрессивности – но это ошибочно. Приведу примеры, которые были известны задолго до возникновения прогрессизма: если бы финно-угорские и балто-финские народы, например сибирские манси (с чьим языком венгерский язык до сих пор взаимопонятен), пришли в Будапешт, Хельсинки или Таллинн из на родине, где они до сих пор остаются, они считали бы их местными жителями скорее меньшинством из Вьетнама, поскольку они все еще имеют явные азиатские черты. Тем не менее, венгры, финны и эстонцы, гены которых сегодня уже более индоевропейские, определяют себя как финно-угорские по языковому признаку. А как насчет чешского национального писателя Карела Полачека или национального героя Франтишека Кригеля, единственного, кто не подписал соглашение на московских переговорах в августе 1968 года? Принадлежит ли он нашей нации или нет? Большинство чехов, конечно, справедливо сказали бы, что они принадлежат к этой еврейской родословной, и тем не менее, в течение сотен лет вы не найдете ни одного этнического чеха в их еврейских генеалогических древах.
Культура, общая судьба и, прежде всего, язык – вот что нас объединяет. И это обязывает. Многие чехи, желающие быть «проевропейскими» (как будто в нашем национальном бассейне мы не всегда находимся в самой европейской Европе, где первооткрыватели клетки, кроветворения, психоанализа и даже той науки, о которой мы сейчас говорим: генетика, среди прочего), но сегодня, несмотря на язык, который они определяют как «кельты», некоторые ультракатолические и проевропейские хорваты определяют себя как «итальянцев», в то время как мусульманские фундаменталисты в Боснии чувствуют себя на самом деле турками – без этих лингвистические славяне, знающие хоть одно слово на итальянском, турецком или валлийском, шотландском, ирландском, мэнском, корнуоллском или бретонско-кельтском языках. Да, если я идентифицирую себя с нацией, к которой принадлежали некоторые из моих предков, которые несли ее традиции, эту нацию можно возродить всем, даже через две тысячи лет – включая возрождение ее давно умершего языка. Именно это и сделали израильтяне за последние сто лет. Но невежественные славянские «кельты», «тюрки» и «итальянцы» тут ни при чем. Своим показным презрением к сообществу, языком которого они пользуются в повседневной жизни, они больше напоминают человека, который почему-то решил стать спартанцем, не удосужившись снять свою славянскую майку. Вот и все, что я имею в виду под фразой, которую сейчас буду использовать: «наши предки».
Самыми ранними исторически прослеживаемыми предками большинства европейских народов были индоевропейцы, разделявшие общий язык, протоиндоевропейский, и жившие в период, который начался примерно за 4500 лет до Рождества Христова. Их племя раскололось где-то за две тысячи лет до Рождества Христова, одна часть направилась от восточноевропейско-центральноазиатского происхождения в Индию и Юго-Западную Азию, а другая часть направилась на запад Европы. И они начали распадаться на другие племена, которые мы знаем по оставшимся языкам. Хетты и тохары вымерли лингвистически, но остались индейцы, иранцы, армяне, иллирийские албанцы, эллинские греки, кельты, балты, немцы, италийские римляне и славяне. В пятом веке после Рождества Христова названные племена уже не понимали друг друга даже отдаленно, но внутри одного племени все еще понимали друг друга, не научившись, хотя славяне, например, расселились по всей обширной Европе к востоку от Гамбурга. -Венецианская линия. И это с моей стороны не славянофильская мания величия, а сухой исторический факт: полабский славянский язык сохранялся в пригородах Гамбурга до XVIII века, а название Венеция Венеция происходит от латинского названия славян Veneti и элементов славянских слов. все еще видны в венецианском итальянском языке, например вода, aqua по-итальянски, по-венециански произносится как woga. Ведь ближайший славянский город Пиран в Словении находится всего в 90 километрах от Венеции.
В середине первого тысячелетия после Рождества Христова географически очень далекие славянские племена еще понимали друг друга, но у них уже была своя более мелкая племенная идентичность, которую они несли с собой, когда начинали путешествовать в центральную, а затем и в южную Европу. Откуда мы знаем, что некоторые племена сначала прошли через центр, а затем пошли на юг Европы? Даже по их названиям, которые впервые стали появляться здесь, в середине, и только потом на юге. Поскольку они также сохранили первоначальные символические индоевропейские обозначения сторон света (север был белым, юг — черным, запад — красным, восток — зеленым), мы знаем, что первоначальные центральноевропейские хорваты жили с востока от от Чехии до Киева, которые, когда их следующая ветвь достигла Балкан, стали именоваться белыми (северными) хорватами, к западу от них жили старшие центральноевропейские сербы (которых сегодня называют лужицкими сербами, чтобы отличить их от балканские сербы), а племя, жившее в окрестностях нынешнего польского Гданьска и чьи потомки сегодня называются кашубами, называлось словенами. Связь с исходным племенем, от которого они произошли, проявлялась у славянских народов и их стран постоянно: СЛОВЕНЦЫ, СЛОВАКИ, ХОРВАТСКАЯ СЛАВОНИЯ, Югославия.
Среди сторонников мнения, что славянство является (в отличие от кельтского, германского или романского) своего рода отходами Европы, уже на заре Средневековья распространилась теория о том, что слово славянин связано с латинским термином sclavi (рабы). , потому что славяне были известны тем, что часто торговали и становились рабами. Император Карл IV, пржемыслович по матери, который был, кроме всего прочего, большим славянофилом (в письме к главе сербско-греческой империи, возникшей на руинах Византии, Штепану Душану из династии Неманичей он писал что он был доволен тем, что оба императора в Европе были славянами) в своей биографии Вита Кароли сломал этот стереотип, сделав вывод, что слово «славянин» происходит от слова «слава».
Не так: все новейшие этимологические словари скажут вам, что первоначальное самоназвание славян не имеет ничего общего со славой или латинским словом раб — а происходит от реконструированного праиндоевропейского *klou = чистить, в смещенное чувство шлюхи = говорить чисто. Того же происхождения и слово слово. Масса более-менее общих для них СЛОВ — вот что объединяет СЛАВЯН.
Да, славянский язык (а также германский и романский) образует лингвистический континуум, а это означает, что, несмотря на существование сегодня строго разделенных современных наций и их государств, пограничные диалекты все еще переходят друг в друга: восточночешский диалект в моравско-горацкий диалект, моравский ханацкий диалект, который на востоке Моравии переходит в моравско-словацкие диалекты, которые еще на территории Моравии, в Копаницах, теряют ø, так что диалект таких деревень, как Груба Врбка, уже практически идентичен Загорац Словацкий в соседней Мияве, и так далее через Словакию до Восточной Словакии, которая на севере переходит в Малую Польшу и т. д. И так же, как с запада на восток, так и с севера на юг, даже в некоторых областях, где историческое развитие в раннем средневековье прервало непрерывное существование славяноязычной территории с приходом немецкоязычных поселенцев в современную Австрию и урало-алтайских племен в сегодняшнюю Венгрию.
Например, на территории австрийской земли Бургенланд, являющейся связующим звеном между Словакией и Словенией, до сих пор живут славянские диалекты (и даже являются региональными официальными языками), формально отнесенные к хорватскому и словенскому, но достаточно далекие от диалектов. этих стран. С другой стороны, западные словаки понимают их, не обучаясь...
Короче говоря, каждый славянин понимает, не изучая, по крайней мере, некоторые пограничные диалекты соседних народов, а чаще всего даже целые соседние языки, как это происходит между чехами и словаками, или болгарами и македонцами, или тремя восточнославянскими народами — независимо от того, существование сербско-хорватского языка, на котором на его несколько отличающихся друг от друга диалектах (которые сегодня превращают там региональный национализм в отдельные письменные языки) говорят коренные народы четырех славянских государств: Сербии, Хорватии, Боснии и Герцеговины и Черногории. Этот феномен взаимопонимания существует и в языковом континууме европейских германских и цыганских народов, но наиболее ярко он проявляется у славян.
Существование массы взаимопонимающих племен на востоке и юго-востоке Европы послужило политическим и языковым источником вдохновения с самого начала их расселения. Так родился проект евангелизации славян. Папа Адриан II, который хотел объединить все более отдаляющийся христианский мир Запада и Востока, итальянский католицизм и византийское православие, благословил проект Кирилла и Мефодия. Они пришли из границ греческого и словацкого феномена на Балканах в более богатую и обращенную на запад Германскую Центрально-Европейскую империю, которую мы на самом деле не знаем, как она называлась, потому что название «Великая Моравия» — гораздо позднее творение историографов. . Но мы знаем, как называли себя его жители – просто славяне.
Многие поклонники дохристианской славянской мифологии сегодня призывают Кирилла и Мефодия, потому что приход христианства в славянский центр Европы означал то же, что и везде: разрушение первоначальных природных святилищ, наказания тех, кто отказался креститься, и скоро. По сравнению с тем, как это прибытие произошло в других местах, здесь оно было несоизмеримо мягче, потому что Кирилл и Мефодий пришли не с мечом, а с книгой. Разницу между христианизацией Запада и Великой Моравии можно сравнить с разницей в опыте детей, чье детство закончилось в одночасье из-за того, что их заставляли работать в полях и мастерских, — и тех, кто был вынужден ходить в школу. Причем школа, в которую сгоняли великоморавских славян, была абсолютно исключительной тем, что — в отличие от школ повсюду в Европе — в ней преподавали не на мертвом, непонятном ученикам языке, таком как латынь или древнегреческий, а на том, что для них Кирилл и Мефодий на основе еще очень близких балканских славянских диалектов создали понятный литературный язык, написанный письмом, сходным с греческим, на который они перевели и обязательное чтение, Книгу Книг. Более того, они потребовали, чтобы даже в «воскресной школе» (в церкви) народ говорил и читал вразумительно, что папа Адриан позволил к изумлению всего христианского мира – хотя очередное папское разрешение на литургию (мессу) в Живой язык появился лишь 1100 лет спустя: в 1965 году! Что, конечно же, вызвало недовольство окружающих, и епископа Мефодия заказал немецкий король Людовик II. схвачены на пути из Рима и продержаны два года в яме, как звери.
У того, кто пригласил его в Великую Моравию, князя Ростислава, дела обстояли «лучше»: он был интернирован до самой смерти в баварском монастыре. В конце концов умер и Адриан, а церковные и светские главы Запада, с преемником Растислава Святополком, уже добились того, чтобы кирилометодовское христианство «с человеческим лицом» было изгнано из сознания моравских славян. Таким образом (в то время, когда Европа впервые перестала делиться на греко-римский юг и варварский север, а на римско-германский запад и греческий восток), была исторически первая центральноевропейская попытка построить третий путь и своеобразный «мост». «между западом и востоком закончилось. Именно тогда мы впервые пережили переворот наших «элит», и вдруг самоуверенный европейский центр (который со своей письменностью, литургией и Библией на национальном языке в культурном отношении опережал Запад и Восток на сотни лет) стал последней римско-германской колонией. Но – как мы узнаем – то, что когда-то было, никогда не потеряется полностью…
