"Словом только называемся христианами, а живем, как язычники"
(Повесть временных лет, 1068 г.)
Объединение одним контекстом суеверного толкования примет и ЧИХАНИЯ обнаруживается и в руском языке: В. Даль приводит поговорочное выражение:
"В чох, да в жох, да в чет не больно верь"
Еще более известен фразеологизм
"(не) верить ни в чох, ни в сон (ни в птичий грай)"
Выражение это устойчивое.
В расхожем употреблении оно связывается, как правило, с текстом "Древних российских стихотворений" Кирши Данилова — с былиною о том, как "Василий Буслаев молиться ездил".
Здесь выражение "ни в сон, ни в чох" встречается дважды: один раз сам Василий говорит о себе:
А не верую я, Василий, ни в сон, ни в чох,А и верую в свой червленый вяз.
Во второй раз так говорят о Василии его дружинники, отвечая на предостережение "бабы залесной" купаться в Иордане:
Наш Василий тому не верует,Ни в сон, ни в чох.
Очевидно ведь, что кем бы ни был Василий Буслаев, в данном случае он богомолец в Иерусалиме, от которого было бы очень странно требовать, чтобы он верил в чох или сон.
Искать источник этого выражения его следует там, где исходное понимание "веры" в чох, сон и "птичий грай" соответствует смыслу самого выражения и, в свою очередь, контексту, где такая вера представляется вполне реальной.
На русской почве соответствующий контекст восстанавливается прежде всего по "Повести временных лет". По записи, описывающей события 1068 года, упоминание о страшном нашествии половцев и поражении русских князей сопровождается горестными рассуждениями о пагубе безверия и дьявольских соблазнах. Победа половцев — наказание за греховное забвение Бога и христианских заповедей.
Спасения ради, призывает летописец,
"возлюбим Господа Бога нашего, постом, и рыданием, и слезами омывая все прегрешения наши"
Прегрешения эти тем более велики, что
"словом только называемся христианами, а живем, как язычники"
Свидетельство тому — распространенная и держащаяся только
"по наущению дьявола" вера в приметы: одни, негодует автор, веруют "во встречу" — и "если кто встретит черноризца, то возвращается, так же поступает и встретив кабана или свинью", "другие же в чиханье веруют, которое на самом деле бывает на здравие голове"
Пассаж этот замечателен: в отличие от встречи с черноризцом, кабаном и свиньей, чиханье заслуживает, как видим, внимания и правильного толкования. Летописец видит в нем "здравие голове", симптом здоровья или выздоровления. Похоже, однако, что были и те, кто видели в нем и что-то другое.
Подобно чиханью, зевание и ИКОТА обнаруживают существенное сходство физиологической экспликации (значение рта как границы "внешнего" и "внутреннего", инверсия "входа" и "выхода") и в целом могут рассматриваться как дополнительные по отношению друг к другу элементы одной картины.
Восточные славяне по преимуществу объясняют икание тем, что икающего кто-нибудь вспоминает.
В Пермской губернии в середине прошлого века бытовало поверье, что
"икота происходит от печали души о грехах; икающего внезапно спрашивают, зачем он украл то-то или сделал другой непохвальный поступок, и икота тотчас перестанет"
Семантика же зевания это тема зияния — хаоса, безмолвия.
Здравица как заклинание. Чихание как один из традиционных способов гадания:
В русском фольклоре известны сказочные сюжеты, связывающие избавление ребенка от смерти со здравицей (русское "будь здоров") на его чиханье:
бедняк хочет украсть у богатого брата вола и встречает Смерть, она идет к дому этого богача, чтобы задушить ребенка, когда ребенок чихает, бедняк говорит: "На здоровье!"/"Будь здоров (ангельская душенька)!" — и тем его спасает. Сюжет этот живуч. В наши дни в Новгородской области М. Н. Власова записала аналогичный рассказ о черте, собирающемся похитить чихнувшего младенца: сделать он это может, если на чиханье малыша родители не говорят: "Будь здоров, ангел-хранитель!"
Будучи выгодным для черта, болезни или смерти, чиханье в этих рассказах напоминает и о том, что может быть черту противопоставлено, — европейская традиция "здравицы", служит своего рода заклинанием, магической формулой, гарантирующей искомое противодействие. Чиханье указывает здесь как на происки черта, так и на заступничество ангела-хранителя, так что в принципе — это событие, о котором нельзя сказать однозначно, к добру оно или нет. Ясно, однако, что это событие, которое, судя по морали всего рассказа, не должно оставаться без внимания.
Самые простые функции физиологической жизни могут служить человеку для его целей. Во всех странах и во все времена некоторые виды физического экстаза — пение, танец, опьянение, половое возбуждение — были тесно связаны с религией. Чиханье, конечно, вполне может быть названо в ряду "некоторых видов физического экстаза" Одним из таких контекстов становится отношение к чиханью как к знамению вышней силы.
По Тайлору, европейский обычай здравицы при чиханье -видится в неразличимости для древнего человека реальности и мысли о реальности, и потому доверии самым случайным ассоциациям, связующим человека с окружающим его миром.
Основной идеей, вызвавшей "смешные" и "бессмысленные" обычаи, относящиеся к чиханью, Тайлор полагал идею самостоятельного существования тела и одухотворяющих его сил — либо позитивных для человека, либо нет.
"Как о душе человека думали, что она входит и выходит из его тела, так полагали это и о других духах, в особенности о таких, которые будто бы входят в больных, овладевают ими и мучат их болезнями"
В. Н. Тенишев, писал, что (к концу XIX века):
"о дыхании в большинстве случаев мужик знает едва ли не одно только, что мы дышим ртом и носом, сущность же процесса иногда понимает так, что это трепещет душа или приписывает его участию Св. Духа"24
"Духовное", таким образом, естественно ассоциируется или даже отождествляется с самим дыханием.
В магической и религиозной традиции чиханье воспринимается в контексте. Упрощая ситуацию, скажем: если Бог или духи, на которых указывает чиханье, рисуются в данной системе как доброжелательные, то связываемый с чиханьем прогноз тоже будет восприниматься оптимистично, и наоборот.
Зависимость чихающего от внеположенной по отношению к нему божественной или природной власти эксплицируется, между прочим, в известном во многих культурах поверье, переводящем ту же зависимость в этические термины: если к сказанному чихнулось, то сказанное — правда. Чиханье оказывается знамением истины, выражающей самое себя.
У В. Даля в "Пословицах русского народа" читаем:
"Чихнешь в понедельник натощак — к подарку, во вторник — к приезжим, в среду — к вестям, в четверг — к похвале, в пятницу — к свиданию, в субботу — к исполнению желаний, в воскресенье — к гостям"
В православном соннике чихать во сне означает и радостные перемены, и, если чихать безудержно, неприятные новости.
Если не ограничиваться чиханьем человека, можно вспомнить здесь же о суеверном значении кошачьего и лошадиного чиханья:
"На чих кошки здравствуй, зубы болеть не станут", "На чох лошади говори: будь здоров — и обругай"
Известны и гадания по лошадиному чоху: так, например, в некоторых местах Русского Севера вплоть до 30-х годов на святки, загадав, "слушали" лошадей: если лошадь чихнет, то загаданное (сватовство, женитьба, достаток) сбудется113.
В контексте выражения "(не) верить ни в СОН, ни в чох (ни в птичий грай)" вера в чиханье лексикологически уравнена с верою в сны и верою в "птичий грай".
Оглядываясь на примеры из Цицерона и Елигия, можно утверждать, что исторически равенство это воспринималось как вполне естественное задолго до того, как оно станет фразелогическим оборотом в устах Василия Буслаева и его дружинников. В средние века популярность снотолкования — привычная тема церковных обличений66. Известны такие обличения и в русской истории.
Среди ранних свидетельств этого рода — текст XIV века "Поучение ко всем крестьянам", в котором обнаруживаем призыв:
"...не веруйте сномъ, иже бо кто Bepyieт сном, то погиблъ есть отинудь... аще кто можетъ iати стень свои, или ветръ оугонити, тогда сну веруй"
Что касается веры в "ПТИЧИЙ ГРАЙ", о бытовании ее на русской почве можно судить по свидетельству исторически близкой к "Повести временных лет" Кормчей (Рязанской) книги.
Здесь, в тексте, датируемом 1284 годом, упоминается некий
"чародеi скомрахъ. оузолнiкъ смываiаi члквы. в птичь граи вepyia. и баснем сказатель"
В одном из списков "ложных книг" (XV век) наряду с сонником находим упоминание гадательных книг "Воронограй" и "Птичник" — названия, фигурирующие также в простонародных поверьях о колдовской Черной книге.
Библиография:
