В мифопоэтической картине мира современного славянского родноверия бытует коренящийся в славянской фольклорной традиции образ моста между «этим» миром и миром «иным». Это хорошо известный по русским волшебным сказкам, былинам и другим произведениям народного творчества Калинов мост — мост через реку Смородину, соединяющий два берега, которые олицетворяют собой мир живых и мир мертвых.
Название «Калинов мост», как считает ряд исследователей, происходит не от растения калина [лат. Vibúrnum ópulus]; название обоих — однокоренные и происходят от древнерусского слова «калить», которое означает разогрев твердого материала докрасна. В некоторых фольклорных источниках река Смородина(или фигурирующая вместо неё безымянная либо имеющее какое-то другое имя река, например, Пучай–река и др.) прямо называется «смоляной» или «огненной», потому мост через нее и представляется докрасна раскаленным. Название «Пучай–река», возможно, косвенно указывает на то, что кипящие горючей смолой волны реки бурлят и вспучиваются, как, например, в былине «Про Добрыню Никитича и Змея Горыныча»: «Тая река свирепая,/Свирепая река, сама сердитая. /Из-за первоя же струйки — /Как огонь сечёт. /Из-за другой же струйки — /Искра сыплется. /Из-за третьей же струйки — /Дым столбом валит, /Дым столбом валит, /Да сам — со пламенью»
[Дмитриева 2001. С. 26—28.].
Само название реки «Смородина», по мнению большинства исследователей, также происходит отнюдь не от растения смородина [лат.Ríbes], но, как и название этого плодоносящего ягодами кустарника, от др.-русск. смород — «смрад; сильный, порой неприятный, удушливый запах».
У В.И.Даля:
«СМОРОДЪ м. сѣв. вост. смрадъ, вонь; сильная духота, вонючій, удушливый запахъ, гарь, угаръ, чадъ, смердячій духъ, особ. пригорѣлый. Смородный, смердячій, смрадный, вонючій, чадный, отъ жирной пригари. Смородить, смрадить, смердѣть, вонять, издавать смород. Смородить, смрадить, палить что сальное, шерстяное, производить смрадъ. <...> || Смородъ, сморода, смородина, куст и ягода Ribes, начально черная смородина, отъ удушливаго запаху ея, а затѣмъ и красная.
[Даль IV 1882. C. 237].
В русском фольклоре река Смородина опасна для живых («черная речка грозна Смородинка»), так как отделяет мир живых от мира мёртвых, представляя собой аналог древнегреческого Стикса — преграду, которую предстоит преодолеть человеку или его душе по пути на «тот свет». В русских народных песнях река Смородина губит молодца за похвальбу, говорит человеческим голосом, «душой красной девицей», — за «слова ласковые» и «поклоны низкие» пропускает молодцев на другой берег, других же за обиды топит.
В поздних фольклорных источниках вместо мифической реки Смородины могут выступать вполне реальные реки, вплоть до Невы(так, в одной народной балладе князь Демьян правую руку своей жены с золотым кольцом бросил «во Неву–реку самородную»), но даже в этом случае река так или иначе оказывается связана со смертью, инициацией(посвящением как прохождением ещё при жизни через опыт смерти, «шаманские болезни», мистического транса или «обмирания») либо миром мёртвых.
В некоторых сказках на пути к реке Смородине в «избушке на курьих ножках» живёт Баба–Яга, которая, как считают многие фольклористы, напрямую связана с инициациями и «проходом» в мир мертвых (подробнее об этом — см., напр., по книге «Исторические корни волшебной сказки» [Пропп 1986]; этот поистине эпохальный труд был написан автором до 1939 г., впервые опубликован в 1946г.), а на берегах реки Смородины «лежат кости человеческие» — ср., напр., в русской народной сказке «Иван Быкович» (№ 137 в собрании А.Н. Афанасьева):
«Ехали по долам, по горам, по зелёным лугам, и приехали в дремучий лес; в том лесу стоит избушка на курячьих ножках, на бараньих рожках, когда надо — повертывается. «Избушка, избушка, повернись к нам передом, к лесу задом; нам в тебя лезти, хлеба–соли ести». Избушка повернулась. Добрые молодцы входят в избушку — на печке лежит Баба–Яга костяная нога, из угла в угол, нос в потолок. «Фу–фу–фу! Прежде русского духа слыхом не слыхано, видом не видано; нынче русский дух на ложку садится, сам в рот катится». — «Эй, старуха, не бранись, слезь-ка с печки да на лавочку садись. Спроси: куда едем мы? Я добренько скажу». Баба–Яга слезла с печки, подходила к Ивану Быковичу близко, кланялась ему низко: «Здравствуй, батюшка Иван Быкович! Куда едешь, куда путь держишь?» — «Едем мы, бабушка, на реку Смородину, на калиновый мост; слышал я, что там не одно чудо–юдо живёт». <...> Братья переночевали у Бабы–Яги, поутру рано встали и отправились в путь–дорогу. Приезжают к реке Смородине; по всему берегу лежат кости человеческие, по колено будет навалено! Увидали они избушку, вошли в нее — пустехонька...»
[Афанасьев l 1984. C. 226–227].
В упомянутой выше книге выдающегося советского филолога и фольклориста Владимира Яковлевича Проппа (1895–1970) читаем о реке Смородине в связи с образом Змея, охраняющего Калинов мост (стерегущего переход на «тот» берег):
«Часто эта река огненная. Через речку ведет мост. Речка эта имеет свое название: она называется Смородинка, мост всегда калиновый. Герой поджидает змея под мостом. «Приходит самая полночь, и пошли они под калиновый мост, на огненную реку»
[Афанасьев, 134].
Эта река — граница. Через мост перейти невозможно. Змей охраняет этот мост. Перейти через него можно, только убив змея. <...> Здесь вспоминается Яга: она тоже хранитель входа. Яга охраняет периферию, змей охраняет самое сердце тридесятого царства. Некоторые аксессуары особенно ярко напоминают Ягу:
«Приехали они к огненной реке, через реку мост лежит, а кругом реки огромный лес»
[Аф.138].
У реки иногда стоит избушка. Но в ней уже никто не обитает, в ней не расспрашивают и не угощают [как это происходило в избушке Бабы–Яги]. Тем не менее она иногда ассимилируется с избушкой Яги, она иногда стоит на курьих ножках. Забора нет, кости не насажены на колья, а валяются кругом:
«Приезжают к реке Смородине; по всему берегу лежат кости человеческие, по колено будет навалено! Увидали они избушку, вошли в нее — пустехонька, и вздумали тут остановиться»
[Аф. 137].
И уже только после боя [со Змеем — охранителем границ] о герое говорится:
«Сам пошел через мост на другую сторону».
[Аф.562]; [Пропп 1986. С. 219].
У Л.Н. Виноградской читаем:
«РЕКА — <...> Символизирует движение, путь, дорогу, уводящую в иной мир и связывающую живых с мёртвыми; речной воде (в отличие от стоячей) приписывается очистительная и живительная сила (ср. ее эпитеты живая, здоровая, сильная, ходовая, резвая, быстрая и т.п) <...> В мифологии всех славян известен мотив мифической реки, которая разделяет земной и потусторонний миры. По реке из иного мира прибывают на этот свет дети, ср. варианты ответов на вопросы детей «откуда берутся дети?»: «Дитэй ловлять на ричцы», «тебе у́ рецце паймали», «на ричцы зловылы, як дитя плыло» (брест, волын, житомир, чернигов).
[Виноградова 2009—1. С. 416—417].
С образом моста в славянских верованиях связаны различные представления о переходе (из «этого» мира в «тот», из одного социального статуса в другой и т.д), что получило свое воплощение также в традиционной обрядности (поминальной, свадебной, и др.) и некоторых колдовских практиках:
«МОСТ — сооружение и локус, которые, по народным представлениям, соединяют земное и потустороннее пространство; место контактов человека с мифическими существами; один из наиболее опасных и ответственных участков пути.»
Переход по мосту осмысляется как преодоление границы между мирами. Перегоняя овец из села в горы на летний выпас, пастухи первыми входили на каждый из встречных мостов, трижды хлестали бичами под мостом, стараясь отогнать вредоносных духов (стрыг), и лишь затем перегоняли по мосту все стадо (словац., р-н Гемера).
Место возде моста (и особенно под мостом) считалось «нечистым», принадлежащим вредоносным силам и нечистивым людям. Согласно пол. представлениям, вблизи моста после захода солнца часто «пугает», «мерещится», нечто «преследует»; богинки с настилов над водой по ночам стирают белье, поэтому могут сбросить с моста в воду ночных прохожих. У поляков Поморья известен запрет в поминальные дни вечером находится на перекрестках дорог и возле мостов [об «опасностях» такого рода мне приходилось слышать и от местного населения на некогда славянском острове Рюгене, расположенном на севере современной Германии, — прим. влх. Веоеслав]. По в.-слав.поверьям, русалки появлялись на троицкой неделе возле воды и на мостах. В одной из бел. быличек люди каждую ночь в течение русальной недели видели на мосту русалку. Жители ю.–вост. Сербии (р-н Ниша) рассказывали, что ночного прохожего на мосту преследовало приведение (осеня) в виде девицы в свадебном наряде. Болгары считали опасным переходить по мосту после захода солнца, так как с этого момента и до первых петухов под мостом собираются самодивы, таласмы, караконджулы. Пожелавший стать колдуном должен был ночью зайти под мост, чтобы встретиться там с нечистой силой (бел.).
Для того чтобы перенять жирность молока у чужих коров, женщина–ведьма в Страстную пятницу сбивала масло, сидя под мостом (з.-слав.). В некоторых вариантах купальского обряда изгнания из села нечистой силы чучело «ведьмы» бросали в овраг или под мост (полес.). Ср. также болг. проклятье:
«Водили те гяволи под мосто»
Перевод: [чтоб тебя дьяволы под мостом водили] и рус. поговорку:
«Он любит проезжих гостей, да из-под моста их встречает»
О разбойниках, грабителях; выражение сидеть под мостом означает «грабить прохожих».
В мифопоэтической традиции славян чрезвычайно популярен мотив перехода душ на «тот свет» по мосту. Этот мифический Мост имеет вид либо широкого настила, либо, наоборот, очень узкой, шаткой перекладины, скользкого бревна, хрупкой доски, натянутой веревки или тонкого волоса. Он пролегает над бурным речным потоком, или над огненной рекой, или через глубокую пропасть. По пол.поверьям, огненная река с узким мостком отделяет рай от чистилища; пройти по нему очень трудно, так как даже одна нога не помещается полностью на этой тонкой перекладине. Жители вост. Сербии (окресности Бора) верили, что когда по небесному Мосту проходит душа праведника, Мост расширяется под его ногами, а неправедной душе приходится переходить по узкой жердочке или по тонкому волосу. Чтобы обеспечить себе удобную переправу на «тот свет», люди еще при жизни соблюдали особые обычаи. Например, беларусы считали, что если баба–повитуха не одарит принятого ею ребенка пояском, ей придется после смерти по пути в загробный мир переходить речку вброд; если же одарит — перейдет по удобной «кладке». После выпечки хлебов, чтобы печь не пустовала, хозяйка бросала в нее три полена в надежде, что они послужат ей «мостками» при переходе на «тот свет».
С этим связан поминальный обычай настилать мостки, кладки, бревна через ручьи или на топких местах. В Гродненской губ. в один из поминальных дней родственники умершего на тропах в болотистых местах сооружали мощеные переходы, чтобы каждый проходящий по настилу помянул бы покойного. В других вариантах этого обряда мостки сооружались лишь в память по умершим женщинам: на следующий день после сорокадневных поминок в лесу срубали сосну, обтесывали ее и везли возом в назначенное место, где перекидывали через ручей (топкое место, ров) и обозначали на стволе время смерти родственницы; затем все участники садились на бревно, вшивали, закусывали, поминая умершую словами:
«Нехай дастъ Бог ей небо, рай светлый, покой вечный!»
Сходного типа поминальный ритуал совершался в селах вост. Сербии в память о покойниках обоего пола. Для того чтобы душа смогла перейти на «тот свет», родственники умершего перебрасывали через ручей доски или бревно. Особенно часто это делалось в память об умерших вдали от своей семьи и родного дома. В этих же местах (окрестности Бора) при похоронах в руки покойника вкладывали монетку «да плати мостарину» [чтобы он мог заплатить за переход по мосту]. По-видимому, именно эти обычаи имелись в виду в средневековых церковных поучениях, осуждавших действия язычников, которые «мосты чинять по мртвых».
Вместе с тем, чтобы избавится от болезнетворных духов и отправить их обратно в потусторонний мир, люди точно так же настилали мостки и кладки через воду в период массовых эпидемий. Так, беларусы Минской губ., чтобы остановить мор на людей, сооружали «перекладины» через реки, болота, топкие места, овраги.
В некоторых снотолкованиях переход по мосту служит знаком смерти, болезни, угрозы. В Полесье считалось, что если человек во сне переходит через Мост (и особенно если он при этом проваливается в воду), то его ожидает беда, смерть близких. Так же трактовался подобный сон жителями с.-зап. областей России:
«Бабушке приснился два раза один и тот же сон, в котором она видела, как переходит речку по мосту, — через какое-то время умер её муж».
В пол.сонниках переход человека по мосту означает некую угрозу, опасность, несчастный случай; ходить во сне по дырявому мосту — предвестие беды. Сон о переходе по мосту мог обозначать просто тот факт, что душа спящего человека временно пребывает в ином мире. В Полесье известны многочисленные рассказы заснувшего на ниве жнеца о том, что он видел во сне, как ему пришлось переходить по железному Мосту; тогда как бодрствующий односельчанин видел, как душа спящего в виде «козулечки» ползет по лезвию косы или серпа (ровен.).
Во многих фольклорных мотивах Мост обеспечивает приход мифических гостей в мир людей. В колядных и волочебных песнях популярным является мотив «перехода колядников по мосту» и вообще часто упоминаются разного рода мосты: «калиновый», «золотой», «кладки», «брусья» и т.п. Ср. зачины укр. колядок:
По мостах, мостах, по золотеньких/ Ой ходєт по них все колєдники...»
«Ой мости, мости, ви калинові, / Ой туди ішли три коляднички...»
В бел. волочебной песне:
«Цераз мора глыбокае ляжыць кладка шырокая, / Іщлі тудой валачэунічкі».
Еще один широко известный у всех славян мотив — «строительство моста», предназначенного для прихода божественных персонажей, праздников, колядников. Например, в бел. колядке:
«Станьце вы, кавалі, куйце вы тапары, / Скіпайце вы доскі, масціце масточкі...».
Символическое «мощение мостов» осмыслялось как условие, подготавливающее приход на землю сакральных гостей. Иногда сами колядники обращались к хозяевам с призывом:
«Масці кладку, прасі гасцей у́ хатку».
В лечебных заговорах Мост чаще всего выступает в качестве «места действия»: по Мосту идет или едет верхом на коне сакральный персонаж; тут же происходит встреча болезни или знахаря с божественными целителями. Для текстов, направленных на лечение травм и ушибов, актуальным является мотив «ломающегося моста», под ногами пешехода или всадника Мост «шатается», «качается», «прогибается», «ломается», «валится»; конь или наездник ломают руку, ногу, но травму удается быстро залечить. Когда по Мосту идут духи болезней, Мост проваливается и болезни «пропадают», «расходятся», «исчезают». В единичных примерах Мост изображается как центр мира и как сакральный локус: ср. сюжетную схему бел.заговора:
«На реке — мост, на мосту — дуб, на дубе — змеиный гроб»
Или зачин заговорного текста:
«Здунуу́ Гасподзь мост; у канцы таго моста стаіць дуб; на том дубі гняздо...».
Образ небывало крепкого (железного, каменного) Моста служит символом неуязвимости, прочности и надежности. Ср.отрывок рус.заговора:
«Через ту реку огненну стоит мост каменный. По тому мосту каменному шла Пресвята Мать Богородица, во правой руке несет самого Иисуса Христа, во левой руке — посох железный. Тычет мост каменный. Как у вас, мост каменный, нет ни раны, ни крови <...>, так же у рабы Божьей Александры нет ни раны, ни крови...»
Сама знахарская практика нередко осуществлялась именно на Мосту или под мостом. Например, обливание водой совершалось чаще всего под мостом (либо на перекрестках дорог, возле целебных источников и т.п). В Македонии верили, что заговор не будет действительным, если его не произнести трижды на трех разных мостах и затем не повторить тот же текст во время церковной службы. Чтобы излечиться от полового бессилия, мужчина должен был в ночь на пятницу (в период убывающей луны) пойти на Мост и в полночь просверлить дыру в настиле Моста.
Семантика Моста как пограничного локуса, связывающего «далекое» и «близкое», иномирное и земное, проявляется также в волшебных сказках. Например, требование построить «чудесный мост» за одну ночь часто включается в число «трудных задач», заданных герою; с помощью «премудрой девицы» за ночь возводятся «мосты калиновые, переводины дубовые» или строится хрустальный Мост, либо такой, в котором «одна мостина серебрянная, другая — золотая», и т.п.
На мосту, который служит переправой в «заморское царство» [т.е. на «тот свет»], сказочный герой сражается с «чудо–юдом шестиглавым». Сюжет «битва на мосту» имеет общеславянское распространение; в текстах сказок упоминаются мосты: «калиновый», «деревянный», «каменный», «медный», «железный», «оловянный», «серебрянный», «золотой»; Мост «через огненную реку», мост, «по которому ездят змеи», «через который никто из людей не проезживал» и т.п. Иногда столкновение героя со змеем или чудовищем происходит в полночь «под калиновым мостом». В одной из рус.сказок девушку отдают замуж за черта «под калинов мост». Для того чтоты узнать будущее, отец с сыновьями строят Мост и затем садятся под него «слушать» в ожидании знака судьбы.
Мост как место поединков и массовых сражений изображается в былинах о Василии Буслаевиче: богатырь и его дружина «пошли оны да и на Волхов мост / И биться–то драться с Новым–градом»
[Новгородские былины 1978. С. 57].
Кроме того, известны летописные свидетельства о кулачных боях жителей Новгорода на Волховском мосту. Согласно летописным преданиям, когда Перун был низвергнут в р. Волхов, он якобы забросил свою богатырскую «палицу» на Мост, и с тех пор ежегодно на этом месте происходят в Новгороде сражения между разными группами дерущихся. В народных обычаях ХІХ в. кулачные бои у русских (чаще всего приуроченные к святкам или масленице, реже — к весенним праздникам) устраивались на горках, буграх, возле воды, но иногда и на Мосту, особенно если он разделял два противоборствующих села.
Возвышенности, луга вдоль реки, мосты служили местом весенних молодежных гуляний:
«На праздники на быльшыи туды мы хадили, маладёжь, сабирались вот на мост. Тада штой–т вся "улица" была на мосту».
[Рус.Рязань].
В одном из вариантов бел.обряда «похороны стрелы», прежде чем забросить в воду украшенную ветку, молодежь собиралась на Мосту, устанавливала на нем ступу с обрядовой веткой и водила вокруг нее хороводы (гомель.).
Образ Моста как небесного свода или как отрезка времени, соединяющего разные даты народного календаря, отмечается в рус.загадках и поговорках. Ср.:
«Стоит мост на семь верст, на конец моста — золота верста» [Великий пост и Пасха].
«Катилися каточки по липовому мосточку, увидели зарю — пошли в воду» [гаснущие утром звёзды].
Метафора «моста», соединяющего два моря, используется в загадке о радуге:
«Промеж двух морей гнутой мостик лежит».
По верованиям крестьян Тульской губ., радуга — это Мост, по которому ангелы переносят на небо души праведников [ср. Биврёст (др.исл. Bifrost — буквально: «трясущаяся дорога») — в германо–скандинавской мифологии радужный мост, соединяющий Асгард (обитель Богов) с другими мирами, — прим. влх.Велеслав.]
[Виноградова 2004. С. 303—307].
Продолжение следует во второй части нашей статьи, все кто дочитал до конца и репоснул запись — молодцы:)
Источник: [влх.Велеслав. Основы славянского родноверия 2022. С. 316—321].
