В единственной пока попытке истории болгарского фольклора, принадлежащей Петру Динекову, уже при характеристике первого периода VIII–IX вв., хотя и утверждается, что «у нас нет прямых данных о развитии эпической поэзии в этот период», в сноске делается следующая оговорка: «Этот вопрос, однако, заслуживает особого рассмотрения ввиду некоторых архаичных тем и мотивов, встречающихся в песнях о Крали Марко».1 И действительно, традиционно существующее мнение о том, что, поскольку героические песни отражают турецкое нашествие как свершившийся факт, а последние балканские правители (Момчил, Валкашин, Марко, Мирчо и Шишман) восхваляются как герои, их создание следует отнести именно к XIV–XV векам, не выдерживает критики с точки зрения новой концепции возникновения эпоса в период перехода к государственности, а также не может объяснить наличие в них ряда архаичных сюжетов и образов. По всей вероятности, турецкое нашествие на Балканы и ностальгия по утраченной государственности в последующие века выступают в роли зачинщика вторичного расцвета героического эпоса болгар, сербов и хорватов, возникшего гораздо раньше. Это утверждение о наших героических песнях подкрепляется некоторыми древними чертами, определяемыми как протоболгарское наследие: героические дети, героическая дева, крылатый конь.
Созданный лишь в XIX–XX веках, наш героический эпос отражает, прежде всего, жизнь средневекового феодального общества, а эпический герой – идеальный рыцарь, верный вассал своего сюзерена, защитник традиций, защитник целостности этнической территории в роли «пограничника». Последняя функция сближает его с образом главного героя византийского эпоса «Дигенис Акрит» (акриты – воины-феодалы пограничных земель империи).
Если принять, что героический эпос возникает в период перехода этноса к государственности и является выражением самосознания своего места среди других народов, то наш героический эпос, в сравнении с эпосами других балканских славянских народов, с которыми он разделяет общих героев и сюжеты, должен быть более ранним и обладать древними чертами, недвусмысленно указывающими на его связь с болгарской государственностью. Хорошие возможности для доказательства этого тезиса мы находим в героической песне «Марково оране», за образной системой которой мы усматриваем осязаемый мир, обладающий определённой датировкой и самобытными чертами.
Песня известна в трёх записях из Софии и Самокова (СбНУ 43, стр. 8, стр. 111, СбНУ 53, № 43). Она относительно коротка: по настоянию матери царь Марко оставляет своё призвание эпического героя, который «ходит по дорогам и булыжникам», «ищет крови» или «ходит казначеем», и берётся за мирные земледельческие работы, покупает железный плуг и волов, чтобы кормить мать или самому «пить сладкие ручьи»; он ищет поле в широком поле, но не находит его и пашет Качанские горы («она толкала камни и скалы/ и ломала буковые ветви»), узкие ущелья («она пересекала узкие леса/ она пересекала ровные дороги/ и пахала на ровных дорогах») или королевские дороги («она пахала королевские дороги»); Во время пахоты Марка внезапно или вопреки его предостережениям в дело вступают турки («три тури-вера» с тремя цепями рабов, три тысячи отрядов тури-янычар или пятьсот турок), которых он топчет плугом. В конце песни поучительно говорится о том, что, рождённый воином, герой не может изменить своему призванию и стать пахарем: «Не хочу, малыш, не поддаётся,/ не поддаётся пахарю,/ пахать, чтобы тебя ранить,/ не хочу, малыш, быть косцом,/ идти воевать,/ идти в царские земли,/ идти за землями». Здесь, как и в «Безумной Гидии» Пенчо-Славейко, установленное Богом невозможно остановить или изменить; в строго регламентированном средневековом обществе переход из одного сословия в другое, от воина-рыцаря к земледельцу, считался нарушением установленного порядка и был недопустим. Вспашка узких ущелий и пересечение царских дорог представлено исключительно как следствие бесчеловечности поведения эпического героя. На наш взгляд, в финале следует видеть попытку переосмысления и без того неясного сюжета, в котором один из компонентов утратил ранее содержавшуюся вне его контекста информацию в контексте определённых исторических обстоятельств.
В примечании под третьей записью указано, что это вариант «песенного произведения Крали Марко, известного в фольклоре южных славян», сюжет которого знаком русским былинам и румынскому фольклору, где Груйо — пахарь, а также что в болгарских гайдушных песнях он ассоциируется с Татунчо.
Именно последнее обстоятельство позволяет нам увидеть в сюжете нечто «своё» для болгарской традиционной культуры, а сама хайдушная песня способствует раскрытию её семантики. По мнению Димитра Осинина (БНТ 2, с. 49), песня о Татунчо стоит особняком, и нет никаких свидетельств о таком предводителе хайдуша. Варианты песни были записаны в Софийской, Пловдивской и Шуменской областях, наиболее полный из которых находится в Софии (СбНУ 43, с. 414). В ней захватчиками являются не турки, а татары, что уносит нас ещё дальше в прошлое. Плуг не может пахать нигде, кроме как на царских дорогах («там пахал плуг, / проложил глубокую борозду, / превращая камни в белые»), а значит, он предназначен только для такой пахоты. Нечто важное проясняется и через оружие Татунчо – тонкую копралкью из граба («рубит и колет три дня»), под которой он сидел в тени со своей дружиной из семидесяти семи богатырей. Рубка (выкорчевывание, сжигание) необычного дерева в фольклоре означает завершение цикла, в данном случае семидесятисемилетнего, астрономической основой которого является период кометы Галлея. Имя разбойника-пахаря – уменьшительное от Татун, в котором суффикс -ун служит для усиления качества, как в именах Перун, Крэчун, Горун, а «тат» содержится в именах эпических героев Дете Татомирче и Дете Татуличе и на древнеболгарском означает разбойника. В целом, разбойничья песня о Татунчо-пахаре предполагает наличие древней ритуально-мифологической основы.
Пахота – распространённый обычай у многих народов, практиковавшийся при заселении нового поселения. Она была известна ещё при основании Рима и Константинополя, но, судя по большому валу Внешнего города, ситуация в Плиске была схожей. По словам Димитра Маринова (Избр. соч., т. 1, 1981, с. 741–743), в нашей стране пахота проводилась во время заселения и эпидемий, что указывает на её оборонительную функцию. Как и разжигание нового огня, её совершают мальчики-близнецы; близнецами, должно быть, были и кузнецы, выковавшие лемех, волов и дрова для плуга. Обновление защитной силы пограничной борозды происходило ежегодно посредством обхода в день жертвоприношения, совершавшегося всем селом, во время которого благоухали горящие деревья или другие отличительные знаки вдоль пограничной полосы (Архиепископ Болгарии, с. Пчеларово, Кырджалийская область, автор Стойко Радинов). Свидетельства подобной ритуальной практики находим и в легенде о могиле близ села Стеблео, района Дебар, записанной Шапкаревым (Шапкарёв, Сборник болгарских народных мыслей, т. 4, С., 1973, с. 35): пастухи поклялись одному человеку, что все отдадут ему семьдесят овец, чтобы он мог сшить «там, где у них наше место, оставить нам знак», и с ножом в руке он обходил все места, но когда он приближался к месту пастухов, то есть когда он замыкал круг, выскочили девять волков, и он отрубил им ноги, но последний, «перекинув ногу», разорвал его. Эта деталь указывает на обряды, сопровождавшие волчьи праздники, знаменующие начало зимы согласно четырёхчастному годовому циклу, ориентированному на дни солнцестояния. Хождение по зелёным полям Святого Георгия в Георгиев день как начало летнего полугодия, во время которого он освобождает три цепи рабов, также относится к представлениям и представлениям подобного рода. Для целей нашей работы важно отметить, что в рождественских песнях святого заменяет царь Марко, который посреди сухого леса освобождает три цепи рабов, захваченных турками. Эти примеры дают нам право утверждать, что в древнем пласте болгарского фольклора пахота и её эквивалент – хождение по кругу вдоль пограничной полосы – связаны с началом нового цикла, знаком овладения и подтверждения права владения.
Если из героической песни «Марковская пахота» убрать концовку с отказом героя быть пахарем как попытку вторичной мотивации, то пахота приобретает смысл прокладки пограничной борозды, пересечение которой без разрешения смертельно и карается смертью. В песнях прямо подчёркивается, что дороги и ущелья «пересекаются», то есть пашутся не вдоль, а поперёк. Именно под названием «борозды» известны также две самые длинные пограничные борозды первых десятилетий Первого Болгарского царства в Валашской низменности – Большая и Малая Новаковы борозды. Ломский вал того же времени в землях села Замфирово Михайловградской области, согласно традиции (BYE, стр. 799), приписывается Марко («Марковская борозда»). Остатки вала Эркесия между Чёрным морем и Марицей также связаны в народной памяти с пахотой Марка, поэтому в селе Тракия Старозагорского района они называются Крали-Маркова оран, а в селе Поляна Елховского района – Крали-Маркови брезни (БСЭ, стр. 802). Особого внимания заслуживает легенда из Оряхово (СбНУ 6, стр. 133), согласно которой Крали Марко обрёл силу и коня близ Валовете, где он побратался с Дивой-Самодивой, сестрой Марка, и сосал молоко её матери («женщины, чьи груди были перекинуты через плечо»). Алебастровые изделия имеют схожий облик в мифологии тюркских народов, и локализация этого персонажа в Валовете, вероятно, является наследием исперихских болгар. Эта легенда, как и многие другие из Оряховского и Врачанского районов, опирается именно на существование трёх западных рвов в этих местах и вряд ли может быть связана с участием короля Марко в битве при Крайове в 1394 году, как предполагает Ц. Романска (BJE, стр. 41). Признавая неясность того, почему «Троянско выступает как исключительно богатый центр легенды о короле Марко», Ц. Романска в том же предисловии предлагает искать решение в примере с копьём Маркова у Траяновых ворот в Южной Болгарии, где Марко благодаря своей огромной популярности вытеснил другого героя. Добавим лишь, что, как известно с античности, путь Траяна от Дуная к Белому морю через Балканские горы через Троян не мог не быть перекрыт пограничным рвом. Как видно из названия, две траншеи в Валашской низменности являются делом рук Новака, эпического героя, известного румынам, а согласно легенде, траншеи являются результатом пахоты Марка.
Проблемам возникновения и назначения окопных валов посвящена обширная литература.2 Предполагается, что это пограничные и оборонительные сооружения VII–IX веков, относящиеся к болгарской государственной традиции. Согласно «Исторической карте Первого Болгарского царства» В. Микова и Б. Христова, они окружали изначальную территорию государства и, вместе с Эркесией, через которую во времена хана Тервела был присоединен регион Загорье, могут быть отнесены к первым десятилетиям его существования. Аргументы в пользу более позднего строительства некоторых из них, например, Эркесии, которая, по мнению Рашо Рашева, была построена в начале IX века, согласуются с предлагаемой датировкой, если предположить, что территория первых десятилетий стала так называемым Внутренним регионом. С севера этот регион защищали Северный Бессарабский вал и Большой Новаковский пролив, который доходит до современного румынского города Турну-Северин у Хинова, у порога Железных Ворот Дуная. С запада и юга граница проходила по хребту горы Стара-Планина, предгорья которой начинались у тех же Железных Ворот, а вдоль важнейших перевалов были вырыты короткие оборонительные валы. В районе Врацы и Преслава в позднем Средневековье гора была известна как Новацкая гора. Показательны сведения, оставленные Яношем Комароми в 1697 году: «Вдоль средней части этой горы известный разбойник по имени Новак некогда держал каменную стену и ворота и защищал перевалы, чтобы турки не могли пройти по этим горам (напротив Преслава, прим. автора), и называют её горой Новак по его имени; руины его ворот сохранились до наших дней».3
До сих пор исследователи не обращали внимания на то, что тождественность наименований «борозд» и горы указывает на Новака как на покровителя этой территории в народной памяти, прежде всего в эпической традиции, или на то, что граница – его дело, а он – её хранитель. Песня буэнца из Аспарухово Варненской области, села Дервенджи на Восточных Балканах, свидетельствует о месте границы и переходов через неё в пространственной модели мира, выстроенной в народной культуре болгар (ДЮДК, 65): «Банко книга дофтаса/ да иде Банко на софер,/ покрайнини да варди,/ покрайнини, вратници».
В наших героических песнях Новак играет «эпизодическую» роль помощника Марко (БНПП 1, с. 427), он единственный из эпических героев, кто (или Гюро) является кузнецом и выковывает меч Марко. Он также встречается в рождественских песнях: старик Новак напился в Дрянополе, где получил известие, что триста турок собираются его убить; он перехватил их и зарубил (ArchKBL, с. Попина, Силистренский район); король Радослав ведёт старика Новака стричься к старику, а Дели Марко – в братство (SSB, 317, с. Деббово, Никопольский район); рыцарь Янко с сыном Груё отправляются к трактирщику Новаку в Ново-Эне село (SbNU 3, с. 15, с. Врабница, Софийская область). Стоит отметить, что в Силистренском и Никопольском районах есть небольшие пограничные валы. Недавно, в новой монографии о гайдуках и клефтах в балканском фольклоре, Миодраг Стоянович (цит. по рецензии Ст. Стойковой, «Болгарский фольклор», 1985, т. 3, с. 126–130) интерпретирует образ Новака «как олицетворение латинского имени» – bellator novus – нового византийского воина славянского происхождения, появившегося в период борьбы империи с болгарами и арабами в VII–X веках. В сербских гайдутских песнях о Новаке автор находит топонимы из восточной части Балканского полуострова. Топоним Дебелец встречается вблизи окопов в Восточных Балканских горах (сёла Аспарухово и Риш), а также близ южной оконечности перевала Хайнбоаз, но название Новак наиболее естественно ассоциируется с «новым» и «началом» во времени и пространстве (пахота, въездные ворота, Ново Село), а также соответствует требованию молодости эпического героя (ребёнок, подросток), откуда происходят существительное «герой», дети-герои и личные имена, такие как Момчил (от «мальчик»).4 и Дойчин (от «ребёнок»). Исторические Новаковцы, начиная с XIV века, лишь подтверждали то, что уже существовало в фольклорной традиции, или то, что для этого было оставлено место в системе семиотизированной средневековой культуры.
Не только борозды, но и ворота – дело рук Новака, как следует из вышеупомянутой легенды в заметке Яноша Комароми. Вероятно, речь идёт о знаменитой Сидере, или Железных Воротах, перевале с неопределённым конечным местоположением в Восточных Балканах. Упоминается Демир-Капия близ Котла, где находится ров, а также исчезнувшее поселение Новачка. Железные Ворота – Демир-Капия – мифопоэтический топоним в пространственной модели мира, вероятнее всего, привнесённый исперихскими болгарами и оставивший след как в наименованиях многочисленных важных перевалов на болгарской земле, так и в обрядовом фольклоре и эпосе.5 В песне из Северной Болгарии (СИБ 1, № 181, № 731, СББ, № 698), первая версия которой была опубликована П. Безсоновым (Болгарские песни, 1855, с. 110), неназванный персонаж, вероятно, воин, в монологе просит Северина охранять Северград до его прихода, так как его зовёт воевода (или паша) Демир-Капи, который вместо кормёжки даёт ему тонкую сеть и ею ловит в белом Дунае триста голов богатырей. Из этих же мест (СИБ 1, № 382) происходит и песня Лазаря о путешествии по Дунаю с повозками из Варны и Каварны до Златной ябалки, что делает ещё более вероятным предположение о том, что песня о Северграде и воеводе Демир-Капи относится к средневековому Северину и порогам у Железных врат. Согласно героическим песням, Дете Татуличе покорил Демир-Капию (СбНУ 43, с. 93–94), в Демир-Капии двенадцать дельи пьют вино (СбНУ 53, № 367, Вакарел), или это присутствует в клише «и бренди из Демир-Капии» (СбНУ 53, №№ 166, 603, 604, 605, 607, 639). Зафиксированы также легенды (БНТ, 11, с. 103, СбНУ 53, с. 936), согласно которым Марко живёт со своим конём в пещере близ Демир-Капии в районе Эниджевардар.
Попутно коснемся героической песни «Грую /Марко/ стережет ущелья /дервент/», известной во многих вариантах. В одном из самых ранних изданий (СбНУ 2, с. 114, из Прилепа) Гюро стережет четыре дороги и Качанские ущелья – «он сидел на высокой башне для меня, / днём, когда я не спала, / он никому не позволял ничего плохого случиться». Видимо, Марко Кралевики бороздил Качанскую гору именно из-за популярности Качанских ущелий. И за этим сюжетом стоит особый мир искусства определённой исторической эпохи. Ив. Шишманов в «Старых путешествиях по Болгарии» (СбНУ 4, с. 372–373), приводя впечатления путешественников о так называемой Траяновой дороге из Белграда через Софию в Константинополь, о безопасности перевалов и способах их охраны, пишет, что дервенджийство как институт в Османской империи унаследовало византийские армартольства, известные у нас как мартолос, а в «Законе Стефана Душана» как краиштни. По свидетельствам путешественников XVI века, стражники стояли на возвышенностях над дорогой, чтобы постоянно следить за движением по ней, оповещая путников барабанным боем о том, что их заметили или что дорога свободна от разбойников. Сведения Стефана Герлаха о ущелье между Вакарел и Ветреном вызывают недоумение: «...в двух местах стояли стражники, которые били в барабаны и одновременно играли», что можно объяснить добавлением некоторых обычных практик к хозяйственным обязанностям дервенджийства. Топонимы Големия Мартол и Малкия Мартол, обозначающие местности у пограничного рва Пряградата на территории села Аспарухово Варненской области, свидетельствуют о том, что мартолы существовали с древнейших времён в Болгарском государстве и что поселения Дервенджи, вероятно, сыграли весьма важную роль в возникновении гайдушковского (разбойного) эпоса, а возможно, и самого героического эпоса.
Замена исследователями имен Новака и Груйо на имя Марко в легендах и героических песнях, основой которых является вспашка пограничных борозд и защита границы от захватчиков, позволяет в очередной раз поставить вопрос о генезисе образа главного героя эпоса болгар, сербов и хорватов — короля Марко.
Впервые сербы упоминают о слепом воине, который пел песню о короле Марко, в записке 1547 года. Затем, у хорватов, благодаря поэме «Рыбалка» дубровницкого поэта Петра Гекторовича, напечатанной в 1556 году, болгарка узнала о короле Марко и его брате Андреаше. Наконец, из путевых заметок Мельхиора Безольта 1584 года мы узнаём, что, согласно легенде, в ущелье между Ихтиманом и Ветреном долгое время оборонялся от турок последний владыка Болгарии по имени Марко Кралевич, которого крестьяне вместе с его рыцарской дружиной до сих пор воспевают в наследственной песне. Из этих свидетельств можно сделать вывод, что к середине XVI века эпос о короле Марко уже существовал во всех трёх этнических традициях, причём как южнославянский. Но если мы поищем ответ на вопрос, почему именно в это время были замечены «Песнь слепого солдата», «Наследственная песня» и, прежде всего, печатный болгарский вариант «Короля Марко», то мы обнаружим особую роль далматинской литературы и культуры, которая в том же столетии пережила уникальный расцвет, перешла с латинского на хорватский язык, открыла для себя народную песню и идею славянской общности.6 Важно сравнить этот расцвет с «золотым веком» торговли Дубровника на Балканах.
Литературная поэзия в Далмации на народном языке появилась в конце XV века в Сплите, Дубровнике и, несколько позже, на острове Хвар, испытывая влияние народных песен (нимфы были переименованы в вилы). Об интересе к фольклору можно судить и по упоминанию героев эпоса Сабиняна Янко и Змея Огнени Вука в сатирической поэме Доминко Златарича (ок. 1555–1609). Современниками Петра Гекторовича (1487–1572) были знаменитый поэт Мавро Ветранович (1482–1576), писавший сатиры на правителей, отказывавшихся помогать порабощённым турками балканским народам, и известный среди историков венецианской Далмации и Дубровника Людовик Черво-Туберон (†1527), с похвалой писавший о сербском эпосе, о Косовской битве, о Милоше Обиличе и князе Лазаре. Судьба славянства волновала и Винко Прибоевича с острова Хвар, напечатавшего в Венеции проповедь «О происхождении и последующих деяниях славян», произнесённую в 1525 году, призывающую славян к объединению от Адриатики до Москвы. Имея в виду эти проявления далматинской культуры, И. Н. Голенищев-Кутузов пишет, что «антиосманская тема звучит у Шижгорича, Марулича, Ветрановича, Транкиля Андроника с трагическим пафосом, несвойственным поэтам Запада», которые «издали наблюдали за роковыми балканскими событиями, в то время как южные славяне были их свидетелями, участниками и жертвами».
Некоторые черты развития литературного процесса в Далмации в XV–XVI вв. напоминают черты, происходившие в нашей стране в XVIII–XIX вв. с открытием фольклора и заимствованием из него образов, идей и мотивов, благодаря чему фольклорные произведения посредством публикаций вводились в новое эстетическое существование,7 и когда они не отвечают желаемому, предварительному отношению к форме и содержанию, их редактируют и дополняют («Царь Иван Шишман на Софийском поле», «У Недини слонье грее» и т. д.). В конечном счёте, то, что взято из фольклора и увидено, соответствует требованиям к художественности, потребности в славном прошлом и примерах для подражания, чтобы построить поведенческую модель нового ренессансного типа. В этом свете следует рассматривать и открытие песен о Марко в XVI веке. Послы, писатели, поэты и купцы видят и слышат то, к чему уже были готовы. И если не находят, то могут дополнить, добавить. Показательны обстоятельства, при которых стали возможны публикации первых фольклорных текстов и их отбор.
Песня о Крали Марко и его брате Андреаше, опубликованная в 1556 году Петром Гекторовичем, привлекает внимание прежде всего в связи со спором о болгарских песнях. Согласно поэме, поэт путешествовал по островам Далматинского архипелага вместе с двумя рыбаками, к которым он, патриций с острова Хвар, относился дружелюбно и интересовался жизнью народа и его фольклором, поэтому он включил в «Рыбалку» две болгарские песни и одну простую народную песню. В первой из них Крали Марко и его брат Андреаше отправляются в путешествие, крадут трёх лошадей, при их разделе ссорятся из-за третьей лошади, и Марко убивает брата, который просит его не рассказывать матери о смерти, а представить это как смерть-свадьбу, влюблённого в девушку на чужбине, и советует позвать его на помощь, если на него нападут разбойники. Как видно, песня представляет собой вариант мотива баллады «Раздел двух братьев, поссорившихся из-за неразлучных коней и соколов», присущего, по мнению Михаила Арнаудова,8 болгарского фольклора, в котором благополучный исход мотивируется необходимостью братской взаимопомощи. Ссора из-за коня и сокола (коня-сокола), а также временная смерть одного из братьев-близнецов, на которую также намекает болгарская баллада, указывают на болгарский шаманизм как на древнюю основу баллады. Во второй болгарской балладе воевода Владко Удинский хитростью преследует воеводу Радосава из Северина, приказав его слугам убить пленника. По мнению Сёренсена, речь идёт о Турну-Северине и близлежащем Бдине. Историческую основу песни мы видим в средневековых феодальных распрях и наказании мятежного вассала, которого они обманом захватили. В третьей песне девушка с Дуная кричит Шишману, что две принцессы, братья Андриас и Лазарь, не вернувшиеся с битвы, не убиты, а взяты в плен и доставлены к Баязиду. Здесь вновь появляется мотив братской любви — Андриас молится не столько за себя, сколько за брата, клянясь, что тот больше не будет воином, а станет монахом на Афоне.
Обзор трёх песен, составленный по необходимости на основе «Болгарских народных песен» (1959) Йордана Иванова, показывает, что не только по форме (болгарские народные песни), но и по мотивам и персонажам они неизменно переносят нас на восточные окраины Балкан, к событиям нашей истории. В целом, три песни воспевают братскую любовь и взаимопомощь, время кризиса межфеодальных распрей и турецкого нашествия. В двух из них героем является Андреаше, причём один раз он брат короля Марко, а второй раз – Лазаря. В этом кажущемся противоречии мы видим залог достоверности, подлинности записей. Предпочтение, отдаваемое герою с этим именем самими певцами, информаторами Петра Гекторовича, можно объяснить пребыванием Андрея, брата исторического короля Марко, в Дубровнике после его смерти. Однако не столько жизнь народа, сколько жизнь королей и воевод, которая по тогдашним понятиям тоже является историей, – вот что интересовало хварского патриция Петра Гекторовича. Этот интерес был вызван к жизни идеей славянской взаимопомощи и изданием песен, призванных преподавать историю и сохранять память о былой славе и утраченной государственности балканских народов. Интерес к болгарским землям очевиден и вряд ли случаен, но пока отсутствуют более конкретные данные о причинах, его породивших. Известно, что Патерик Виссариона 1346 года находится в монастыре на острове Крк в Северной Далмации, и его перенос туда после падения Болгарского государства может быть связан с какой-то человеческой драмой болгарского писателя времён царя Шишмана.9 Таким образом, очевидно, что трагические события болгарской истории конца XIV века были известны и, вероятно, вызывали сочувствие. Поэты и историки Далмации были активными возрожденцами, путешествовали по крупным политическим и культурным европейским центрам того времени, проповедовали славянскую идею. Они подготовили почву для понимания необходимости защиты порабощенных народов и поиска союзников в борьбе с османской угрозой, нависшей над Центральной Европой. Вероятно, читателями и слушателями их пылких проповедей были купцы и послы славянского происхождения, проезжавшие через Вену в XVI веке, или, по крайней мере, переводчики, неизменно сопровождавшие их, были знакомы с ними. Среди послов Шишманов перечисляет немало славянского происхождения (SbNU 4, с. 384 – Курипешич, Петанчич, Вранчич, Креквиц). А чех Вратислав из Митровицы, сопровождавший австрийского посла Креквица, знает, что болгары — славянский народ, пришедший с Волги, который не боялся греческих императоров, но турецкая сила пришла сильнее их и теперь терпит усиленное и тяжкое иго (Ив. Шишманов, Старинные путешествия по Болгарии, СбНУ 6, стр. 174).
Посольскую миссию сопровождал и Мельхиор Безольт, который первым в 1584 году сообщил о песне о царе Марко у болгар между Ихтиманом и Ветреном. Этому известию о так называемых Траяновых воротах, веками поражавших путешественников и ныне известных местному населению только как ворота Марка, предшествуют известия о легендах в других путевых записях о воротах, проходе и поселениях по обе стороны от них, поэтому мы расположим их по годам, учитывая тот же вопрос о связи летописца с фольклором.10
В 1550 году венецианка Катарина Зенн отмечала, что, проходя через Капидервент, они обнаружили руины замка Марко Черновича, и, по словам Петра Мутафчиева, это была так называемая Маркова Механа. Старые ворота со сводом назывались «Воротами Румынии», а о самом Марко Черновиче, чьё имя Шишманов считает ошибкой написания вместо Марко Кралевича, Катарина Зенн писала, что он был владыкой всего окрестного леса и жил на этой дороге разбоем, из-за чего турки его очень боялись. Однако его схватили и отрубили ему голову.
Всего три года спустя, в 1553 году, славянин Антон Вранчич писал о деревне Клисура, что она называлась Клисура Новака Дебели или Марко Кралевича. Вместе с Антоном Вранчичем путешествовал немец Ганс Дерншвам, для которого деревня Клисура — Новак Дервент или просто Новак (а по-турецки Капи Дервент), поскольку «она принадлежала местному князю, которого жители называли Новаком», но в другом месте он упоминает, что в этих местах «Новак, болгарин, и Марко Крайович» долгое время сопротивлялись туркам.
В 1568 году Марко Пигафетта путешествовал со вторым посольством Антона Вранчича. От него мы знаем, что село Клисура называлось «Воротами Новака Дебели», болгарского деспота, который построил эти ворота, чтобы преградить путь туркам, и храбро оборонялся в этих местах.
В 1578 году Стефан Герлах слышал, что этими местами (в описании Ново Села, по-турецки: Эникей) правил «болгарский деспот Новак Дебели».
После Мельхиора Бесольта в 1591 году здесь проезжал Вратислав Митровицкий, который упомянул, что у князя (без личного имени) Болгарии здесь была последняя резиденция.
Вот контекст рассказа Мельхиора Безольта о болгарской песне «Крали-Марковата». Приведённые данные дают основания утверждать, что до конца XVI века основным названием, с которым фольклорная традиция связывает перевал, ворота и села вместе с окрестностями, был Новак, в то время как до нас из уст в уста дошли только Марко – Маркова капия и так называемая Маркова механа. Образ Марко в последующие века поддерживался героической песней, которая не воспевает Новака как борца с турецкими захватчиками, т.е. Марко Кралевики соответствовал духу времени, поэтому он одержал верх в своего рода поединке с Новаком за покровительство над воротами и перевалом. По нашему мнению, в этом участвовали и сами путешественники, которые живо интересовались историей местных земель, искали материальные следы древности, читали надписи, увозили с собой фрагменты так называемых… Траяновы ворота, расспрашивая об Орфее и его горе, были недовольны знаниями местного населения. Стремясь подтвердить прочитанное или услышанное до поездки, путешественники могли «привести» своих информаторов к Марко Черновичу и Марко Крайвичу (учитывая, что разбойников называли «краювцами», а пограничников «крайштницами», услышанное Крайвич может происходить не от Кралевича). Марко стал Марко Кралевичем, тем самым, о котором уже поют хорваты и сербы, или о котором должны были петь покорённые балканские славяне – «последним правителем». Таким образом, представители высокой культуры открывали в фольклоре то, что, по их мнению, должно было существовать, или, скорее, это была завершённая историческая форма древнего образа, или толчок, а остальной путь к привычному образу Крали Марко проделывали профессиональные и полупрофессиональные певческие школы для исполнителей героического эпоса. Но в этом тезисе важно и то, что дала сама фольклорная традиция. Учитывая крайне скудные сведения о времени, когда эпос с прежним героем превратился в эпос о Крали Марко, обозначение песни о Крали Марко как «наследственной» приобретает значительную ценность. Сам путешественник добавляет, что они поют её на «хорватском языке», а значит, он её даже слышал. Другие путешественники также путают язык болгар и объявляют его то иллирийским, то хорватским, но именно в противопоставлении «хорватский язык» — «наследственная песня» ещё более категорично подчёркивается, что песня — «своё», собственное достояние, унаследованное от традиции, а не принесённое странствующими исполнителями эпических песен (слепыми пройдохами и нищими). Именно как местный и непрофессиональный, он свидетельствует о правдоподобности легенды о том, что последний владыка Болгарии Марко Кралевич защищался от турок здесь, в ущелье между Ихтиманом и Ветреном, и поэтому жители села воспевают его в своей песне.
Хотя деревни вокруг ущелья находятся в восточной части региона, где эпическая традиция наиболее развита, знаменитую рождественскую песню о трёх богатырях, которые пьют в корчме и хвастаются тем, кто сможет убить трёхглавого Змея Лютого, преградившего королевские дороги, три ущелья или село Василиски, можно считать наследственной песней, относящей действие Марко и его братьев к перевалу Василица между Ихтиманом и Ветреном (и дорога известна как королевская дорога, и перевал – как Василица, поскольку ущелий целых три: Солу дервент, перевал Шуки и перевал близ Петрича). Самая ранняя запись этой песни была опубликована Миладинови (113, из Панагюриште), в которой три богатыря Дели Петар, Дели Марко и маленький ребёнок по имени Груица находятся в Новом Селе, и король зовёт их убить Змея Лютого, преградившего королевские дороги. Из сёл у подножия Средна-Горы происходит также песня, записанная малоазийскими болгарами в селе Арковна Варненской области (личная запись), в которой героями являются Богдан Юнак, молодой Новачко и Дели Марко с конём Шаркой, а также Лютый Змей остановил три ущелья. Остальные варианты из Софийской области: в таверне в Дренопольске три дели – молодые Груица, Андреашко и Бабан Банко – герой Марко заключают пари, кто убьёт Лютого Змея, остановившего три ущелья (СбНУ 2, стр. 9); Витец Марко и кабатчик Груйчо выходят на поединок с Лютым Змеем в селе Василиски (СбНУ 5, стр. 6); Дэтэ Груйо, Витец Янко и Дели Марко сражаются с трёхголовым змеем (СбНУ 43, стр. 103). Тот же мотив встречается и в песне Лазаря из Софии (СбНУ 2, с. 19) и в поистине эпическом исполнении десятистрочного стихотворения (СбНУ 43, с. 104) – Марко-добрый герой с отрядом из тридцати богатырей отправляется на поединок с Трёхглавым Змеем, преградившим царские дороги и узкие ущелья. Весьма показательно, что ни в одном из перечисленных вариантов не появляется Крали Марко, а появляются Дели Марко, Бабан Марко, Марко-добрый герой, Витец Марко.
Песня имеет своей древней основой миф о поединке Змееборца с Драконом Глубины, который имеет календарное повторение в начале каждого нового года. Локализация этого поединка в древности на Шукском перевале, в более позднем Болгарском ущелье (X-XV вв.), Василицком перевале или Воротах Румынии (XVI-XVII вв.) следует рассматривать как следствие важной роли перевала между Ихтиманом и Ветреном в жизни Балкан от античности до позднего Средневековья. В частности, для этнической земли болгар дорога из Белграда через Средец-Софию в Константинополь-Стамбул, проходящая через ущелье, делит Болгарию на Верхнюю и Нижнюю Мизию, и это, в сочетании с такими топонимами, как Средец и Средна-Гора, определяет её центральное положение. В своей хронике конца XVII века поп Петр из села Мирково этого региона использует обозначение «средь земли» для места своего нахождения («пришло в средь земли»). Средец также рассматривается как середина Болгарии в рассказе армянского историка о походе Василия II в 986 году.11 , где в Болгарском ущелье произошла решающая битва. Средец, Средна-Гора и Болгарское ущелье совмещали в себе «границу» и «центр», что с точки зрения мифопоэтической традиции является идеальным местом для локализации мифа о змееборчестве, охватывающего масштабы всей страны. Преемственность между античностью и Средневековьем в отношении значения перевала также способствовала сохранению образа Царственного Дракона (Василиска), обитателя и хранителя, противника Змееборца, который был принят болгарами под именем Свирепого Трёхглавого Змея. Косвенно судить об этом образе как о реальности в средневековом сознании, связанной именно с Василицким перевалом, можно по информации, согласно которой в ночь перед решающей битвой 986 года, в которой Василий едва избежал поражения, на востоке появилась очень большая звезда, пересекла небо, озарила весь лагерь ярким светом и упала у его самого западного окопа, разлетевшись на тысячи искр. Метеор был истолкован как дурное предзнаменование, вероятно, также потому, что метеорам и кометам, считавшимся «задними звёздами», приписывалась змееподобная природа, то есть, что Дракон Василиск, владелец прохода, через метеор продемонстрировал своё враждебное отношение к византийской армии («атаковал» её в окружённом им пространстве, которое, однако, находилось в его владениях). Возможно, воображаемым (верующим) присутствием Свирепого Змея в проходе, который может стать опасным в определённые дни или время суток, следует объяснить «игру» стражников, увиденную Стефаном Герлахом.
Что касается предшественника Крали Марко, как Дели Марко, Витец Марко, Марко добрый унак или Бабан банко унак Марко, в честь Евгения Тодорова, который первым указал на крепость Маркипетра как на соответствие многочисленным Марковым камням (по его мнению, крепость следует искать недалеко от Софии, и он предполагает крепость у Траяновых врат), то мы также добавим неиспользованную информацию о деревне Марково, где в XIII веке было написано Добрейшовское Евангелие. По словам Йордана Заимова, деревня Марково находилась к юго-западу от Пирдопа и недалеко от крепости Петрич, построенной на третьем перевале из Фракии в Софию, что может пролить свет на выбор имени Петр для одного из героев-делиев в версии рождественской песни из Панагюриште.
Марко также является героем мифической песни, исполняемой в рождественском танце в западных регионах, где он заставляет Виду Самовилу выпустить воду, запертую ею на вершине горы. Песня основана на календарном мифе о победе лета над зимой, связанном с весенним равноденствием, когда день начинает прибавляться. Её также можно рассматривать как древнее наследие, связанное с культом бога Марса, воина и земледельца, христианского преемника которого мы видим в образе святого Георгия. В любом случае, во многих народных обрядах и обрядах марта мы видим остатки обрядов начала года, поскольку месяц март, посвящённый Марсу, также знаменовал начало римского Нового года. Например, на Благовец в селе Шипка Казанлыкского района гремят огрипкой по рожи и кричат: «Бегите, змеи и ящерицы, ибо идёт Дели Марко с булавой!» (1 марта, с. 528).
Месяц март также известен в юго-западных регионах под именем «Мартин», а «Мартолското» в своих функциях как персонажа, связанного с началом года или полугодием, формирует в Марко черты соперника Новака. Можно даже предположить, что Марко-Мартин проявил себя в процессе балканизации («романизации» и «ромейизации») болгарской мифопоэтической традиции, в ходе которой «град» был заменён на «хала», «змей» на «ламья», «язычник» и «язычник» на «адский», первоначальный языческий правитель царь Слав – на царя Костадина, а Новак – на Марко, который в XVII веке, по уже упомянутым причинам, был историзирован и связан с историческим королём Марко из Прилепа.
Примечания:
1. Динеков П. Болгарский фольклор. С., 1972, с. 190.
2. Рашев Р. Древнеболгарские укрепления на Нижнем Дунае (VII–XI вв.). Варна, 1982.
3. Венгерские путевые заметки о Балканах (XVI–XIX вв.). С., 1976, с. 41.
4. Бадаланова Ф. О происхождении и значении некоторых славянских имен эпических персонажей. // Болгарский фольклор, 1984, т. 4, с. 35 — 46.
5. Моллов Т. «Железные ворота» – происхождение и место в пространственной модели болгарского рождественского цикла. // Доклад VI Национальной конференции молодых фольклористов, Копривштица, 1983
6. Голенищев-Кутузов И. Н. Литература Далмации. // В кн.: История всемирной литературы, т. 3, М., 1985, с. 416 — 424.
7. Ничев Б. От фольклора к литературе. С., 1976.
8. Арнаудов М. Балладные мотивы в народной поэзии: 1. Разделение двух братьев. С., 1964, с. 194. В разделе с сербскими и хорватскими вариантами баллады опубликованы один размером с бугарштицу (с. 377) и один (с. 394) с персонажами Кралевичем Марко и его братом Андреаше.
9. Николова С. Отеческие рассказы в болгарской средневековой литературе. С., 1980, с. 32.
10. Мутафчиев П. Старая дорога через «Траяновы ворота». // SpBAN, т. 55, S., 1937, с. 54 — 57, 74 — 76. Об Антоне Вранчиче см. Немецкие и австрийские путевые заметки по Балканам (XV — XVI вв.). S., 1979, с. 189. О Гансе Дерншваме: ibid., с. 242 и 264. О Стефане Герлахе: ibid., с. 342 («это место — как ключ и ворота для Болгарии и граница для Фракии»). См. и Ханс Хёнце, посетивший эти места в 1673–1674 годах, который писал: «Знаменитые Железные Ворота (турки называли их Кюпридервент = Капидервент)» в книге: Немецкие и австрийские путевые заметки по Балканам XVII–XVIII веков, S., 1986, стр. 162. Там же, на стр. 122, в анонимном описании 1671 года упоминаются «Железные Ворота». Там же, стр. 70, Георг Кристофер фон Найшиц, путешествовавший в 1631–1634 годах, называет гору между Капиджиком и Ветреном Новаком.
11. Мутафчиев П. Пос. соч., с. 109.
