Ошибкой автора "Велесовой книги" (ВлК) Миролюбова было создание текста в жанре русской "альтернативной философии" в форме подложного артефакта. Надо было честно писать это как фэнтези, как сделал Толкин – кстати, ВлК вышла в 1953, а "Властелин колец" – в 1954.
Но давайте вспомним, сколько вообще утрат понесла бедная русская культура, каков коэффициент ее сохранности, сколько текстов сгорело, потерялось, было зарезано цензурой, сколько авторов отправилось в ссылку и на тот свет раньше времени, и не будем строго судить нерешительного Миролюбова, попытавшегося подать свое откровение как находку в чулане истории. Иначе можно пустить под нож все подозрительное вплоть до "Слова о полку Игореве", и остаться нищими клоунами, вся литература которых состоит из переводов и подражаний иностранным авторам.
Сказка ложь, да в ней намек.
1940-50 годы в СССР были временем пробуждения интереса к древнерусскому прошлому. Сталинские типографии издавали книгу "Земля Русская", Валентин Иванов задумывал роман "Русь Изначальная". В 1953 Миролюбов зашел в этот тренд, как смог. Что ими всеми двигало? Одна и та же потребность – восполнить вакуум первоначальной истории Руси, а с ним и дефицит её само-стоятельности. Не только сталинскому Союзу было неудобно отсчитывать историю с Крещения – любому русскому патриоту инстинктивно нужна более глубокая, как можно менее зависимая от внешних факторов точка отсчета родной хронологии.
Трудно спорить с тем, что Крещение Руси сделало ее культуру жестко вторичной к христианству и Византии — получилось, что до этого Русь не имела своей внятной истории, не считая нескольких грабительских походов "русо-славянского сброда". Церковь, везде ревниво-враждебная к светской культуре, почти начисто стерла память о славянском дохристианском обществе и его культуре. Хотя это общество несомненно существовало — даже по словам Нестора, ведь собрались словене и финны на большое межплеменное вече, чтобы позвать варягов-русь. Если было вече — то было и все остальное.
В результате церковной "зачистки" (под эгидой князей, которые получали несомненную политическую выгоду) вся русская мысль лишилась своего фундамента и была вынуждена отталкиваться сначала от импортного греческого христианства и богословия, затем от выросшей на его платформе западноевропейской мысли – повторяя, подражая, стыдясь своего, развивая чужое, неохотно и без вдохновения, которое дает свобода.
А ведь история говорит нам, что вторичное и подражательное никогда не достигало величия в мировых масштабах. Культура Эллады, повлиявшая на весь мир, глубоко автохтонна. Богатейший мир эллинской мифологии, эпоса и поэзии, начиная от "Илиады", был культурным эталоном христианской Византии вплоть до её гибели. Два мира не столько конфликтовали, сколько взаимодополняли друг друга, так как выросли на одной земле. Неудивительно, что Русской Церкви пришлось вести себя в славянской среде иначе — она была пришельцем из чужого греческого мира, вынужденным преодолевать сопротивление славянства на руку князьям и ожесточаясь в этой борьбе. Однако утвердившееся к 18 веку пренебрежение "чужими" для неё славянскими корнями привело в итоге её саму к оскудению, не спасла и тяжелая иосифлянская позолота.
Надо помнить и то, что христианство завоевывало античный мир постепенно, в несколько веков, и решение Константина сделать его госрелигией легло уже на готовое к этому общество. Крещение же Руси произошло, как и все "крещения" в дальнейшем в нашей истории, сверху, волевым принуждением, "нет времени объяснять" – мощь организованного и опытного церковного аппарата обрушилась на бесписьменное раннесредневековое славянское общество.
Какими были бы наши литература и философия, если бы не катались по ним катками взад-вперед всякие завоеватели и реформаторы? "Велесова книга" – эксперимент на эту тему, несчастный бастард благодаря нравственной ошибке автора, но заслуживающий внимания и симпатии, как всякое проявление воли к мысли и бытию, да еще такое смелое.
ВлК содержит не только "фэнтезийную историю" Руси, но и попытку реконструкции ее религии и философии, главное место в которой занимает концепция яви-прави-нави как триединства миров – реального, условно райского и потустороннего. Концепция, очевидно, полностью придумана автором, однако опирается на онтологию русского языка, в котором "явь, явный, явление", "правда, справедливость, правый". Навь слабее обоснована как "навьи, наваждение", но легко достраивается логикой из своей противоположности "яви".
Однако как статическая модель эта триада имеет ценности не более, чем резной псевдославянский оберег в лавке для туристов. Для философии она интересна как динамическая сетка этических координат, которая позволяет смотреть через неё на жизнь и видеть закономерности, помогающие выживать. Тогда явь и навь – это противоположные полюса бытийности, существование и несуществование, рождение и смерть. Движение к яви – это рост, усиление, пробуждение, к нави – разложение, засыпание, умирание.
Напрашивается четвертый полюс, как антитеза прави – кривь. Благо, что ему есть масса "опорных точек" в русском фольклоре: кривда, кривой, лукавый (от "изогнутый"). Кривь - не жизнь и не смерть, но ложь – противоположность правде. Миролюбов мог проигнорировать её, увлекшись троичностью своей триады, в попытке заместить "русскую троицу", но совершенно напрасно, потому что это совсем про другое. Троица — личности, правь и т.п. — оси координат.
Четыре вектора создают законченный и полноценный этический мир, в котором правда не обязательно сильна, а жизнь не обязательно добра; в котором смерть не обязательно зло, а ложь вполне может быть жизнеспособной, но никогда не станет добром. И этот мир вполне соответствует сложному диалектическому нравственному миру тех же древнерусских былин.
Отмечу, что в христианстве с его культурой умерщвления тела как источника греха подобная сетка координат отсутствует в принципе. Жизнь и правда в христианстве персонифицированы в личности Христа, Который есть Альфа и Омега нашего существования. Это делает всю мистическую жизнь христианства завязанной на Троицу, по сути превращая её в семейные отношения с Богом, состоящие из молитв, просьб, просветлений и падений, уныния и благодати, самоуничижения, стыда и минут покоя. Отношения заведомо инфантильные, так как пара человек — Бог не может быть равной, Бог всегда будет строгим великим Отцом, человек — нашкодившим ничтожным ребенком. Что бы там святые отцы ни писали о "симфонии воль", это опровергает заданный всем христианам моральный императив "считать себя грешнее всех". Даже если кто-то себя в нём комфортно чувствует, нельзя ставить этот способ существования как единственно верный для всех, наподобие идеологии КПСС, потому что слишком мало людей способны к этому, и морально изнасилованное таким императивом общество будет годиться только в качестве стада неверных рабов, мечтающих о бунте — как оно собственно и произошло в 1917.
Да, трудно русскому человеку принять плюрализм мнений и свободу вероисповедания. Для него, битьем слепленного к 17 веку православному крепостному, привычно иметь над головой "линию партии" и осуждать всякое от нее отклонение, не раздумывая. Но времена меняются, и русским тоже надо меняться, чтобы нечаянно не уйти в прошлое вместе с "линией партии", по которой некоторые последние события уже наметили большой и глубокий раскол.
"Координаты Миролюбова", явь-правь-навь, модифицированная и дополненная "полюсом" криви, вполне может стать новой ветвью русского мировоззрения, не отрицая, но дополняя и оттеняя православие на Руси.
Потому что сетка координат в принципе не ставит задачей отрицать своих конкурентов, как монотеистические религии — она лишь объясняет. Это больше знание, чем вера. Возьмите любое явление человеческой жизни и разместите его на этой сетке — и вы увидите его место. Христианство, как добро без кулаков, находится где-то между правью и навью — добрая вера, учащая самоотречению ради любви, но не учащая "нищих духом" жить и бороться за свое место под солнцем, вынуждая их искать других учителей.
Пусть цветут тысячи цветов, пусть будут между вами споры, чтобы выявились одаренные. Больше течений, хороших и разных; не надо бояться свободы. Все равно ислам стоит у дверей, готовый заполнить вакуум обветшавшей русской религиозности, так лучше пусть будет новое и доморощенное, чем очередная чужая вторичность — если мы хотим быть оригинальным явлением истории, а не копиркой для чужих проектов.
