Персонаж → старика и / или нищего, часто встречающийся в польских → народных сказках; в зависимости от типа рассказа она изображается по-разному, но при этом выполняет различные функции и сочетается с ней разными значениями.
В общем плане дед как сказочный персонаж связан с комплексом традиционных верований о странствующих нищих (обычно называемых дедами), которых рассматривали как посреднических существ, связанных со сферой → священным и являющихся связями с миром → умерших (Михайлова, 2002, с. 101-108). Важным аспектом этих убеждений была амбивалентность в отношении приписываемых им качеств и отношения к ним. С одной стороны, к ним относились с большим уважением как к „божьим странникам”, приглашали в → дома и вознаграждали за произнесенные молитвы, а также боялись, что неподобающее обращение с такими гостями может навлечь на хозяев → проклятие и неблагоразумие. С другой стороны, их обвиняли в различных гнусных поступках, высмеивали, а в определенных ситуациях они становились объектами агрессии, поскольку им назначали роль „козлов отпущения”, возлагая → вину за несчастья, обрушившиеся на местное сообщество (Grochowski 2009, стр. 37-67). Эта амбивалентность представлений находит свое отражение в разнообразном способе изображения дедов в народных сказках.
В → легендах, а отчасти и в → преданиях дед-нищий-фигура, реализующая присутствующий во многих культурах религиозный мотив → пришельцев как посланников богов (Бенедиктович, 1987). В польском фольклоре с этой темой мы встречаемся уже в летописи Галла Анонима. В приведенном там заявлении два странника, прибывшие без приглашения "по тайной воле Бога" на постриженный пир, устроенный в Гнезно князем попилом, изгнаны им, чтобы затем найти гостеприимство в бедной хижине → хаб. Благодаря таинственным гостям происходит чудесное размножение продуктов и напитков, которых, в свою очередь, не хватало при княжеском дворе, так что в конце концов Пепель вместе со своими собратьями должен был принять приглашение от своего бедного пахаря (Anonymous 1982, стр. 11-13). Многочисленные вариации этого сюжета упоминались в XIX и XX веках как народные легенды (T 750 A-G), за исключением того, что в роли странника в них обычно выступал нищий, а еще чаще замаскированный под него Господь → Бог или → Иисус (часто в сопровождении → Святого Петра). Старик подвергает людей различным испытаниям, а затем вознаграждает или наказывает их, или помогает бедным, преследуемым или обездоленным, тем самым определяя определенный канон христианских ценностей и моделей поведения (Zowczak 2000, стр. 304-323).
В преданиях странствующий нищий также часто появляется как персонаж, установленный в контексте дохристианских верований.
Он обладает особой и амбивалентной силой, которая может проявляться как в полезных лечебных практиках, так и в виде наложения проклятий на людей, нарушающих определенные моральные или нравственные нормы:
Однажды из Стодолна в Стрельно ехал мужчина. Потом вдруг его лошадь начала трястись, и он бы умер, если бы не пришел какой-нибудь нищий. Тот снял свой сапог, достал соломку и аккуратно натер ею лошадь, после чего лошадь выздоровела (Шульчевский 1996, стр. 153);
Во время Великого поста нищий пришел в какую-то хижину, где челядь обедала. Нищий требовал, чтобы ему дали ложку еды; благодетельная челядь подвела его к столу. В числе собравшихся была 18-летняя девушка, которая своим пером не очень нравилась нищему. Тот, поев вместе, своей рукой подсолил суп, что означало пустить дьявола в миску, предназначенную для одного из соратников. После обеда нищий, поблагодарив за еду, отправился в дальнейший путь. На следующий день девушка заболела, впала в конвульсии и малиньи, разорвала на себе рубашку и сбросила с шеи лопатки и четки. Больная после долгих конвульсий успокоилась, но зато стала творить чудеса, предсказывая каждому посетителю, что у нее при себе в кармане. Она даже поспешила домой, сказав, что к ним тоже пришли такие-то гости. Испуганные зрителями таким явлением и правдой ее предсказаний, они решили, что больная одержима злым духом (Kolberg 1966, стр. 377).
Совсем по-другому изображается фигура Деда в богатой и жанрово разнообразной группе рассказов, центральной темой которых являются сами нищие и характерные для их среды формы деятельности и социальной организации. Здесь мы имеем дело с сюжетным развитием множества негативных в большинстве стереотипов с центральным представлением о нищем-мошеннике, который под видом ложного благочестия скрывает свою „истинную” природу в поисках легкого заработка. Многие → мотивы, составляющие это творение (например, притворство → инвалидность, воровство, неумеренность в еде и питье, склонность к ссорам и дракам, жадность и накопление богатства), имеют широкий охват и вытекают из европейской сатиры против нищеты (Geremek 1989), которая в польской буржуазной литературе нашла реализацию в виде двух диалогов, "трагедия нищего" (1551) и "дедовская трагедия" (1612). На основе народных повествований эти мотивы разрабатываются в основном тройным образом.
Во-первых, они становятся элементом рассказов дидактически-морализаторского характера, в которых нечестный дед функционирует как → негативный герой, несущий заслуженное наказание, часто даже в эсхатологическом измерении:
Жил когда-то дед, что собирал деньги,но никогда не отказывался. Однажды он пришел к богатому хозяину и попросил переночевать. Хозяин принял его, потому что деда такой каждый примет. Но ночью дед начал ворчать и умер. Хозяин велел его по христианскому обычаю омыть и дал ему свою чистую тряпку, а дедовскую опоню бросил куда-то в сарай в угол. Однажды бабе понадобился дымоход, чтобы заткнуть, и она вспомнила дедовскую шину. Она взяла ее в руку и почувствовала, что она очень тяжелая и что-то в ней звенит. Она позвала хозяина, они оба начали искать и нашли сто талеров. Они отнесли деньги священнику и спросили, что с ним делать. Но священник говорит: кто знает, каким путем дед пришел к этим деньгам, тем более что никто не знает, откуда он был и есть ли у него какая семья. На эти деньги купи свинью и начни торговлю-если она у тебя получится, это будет признаком того, что деньги честно приобретены, то ты отдашь на мессу за его душу. Хозяин сделал, как велел ему священник, пошел на ярмарку и купил поросенка [...]. Из поросенка вырос огромный поросенок, но он был настолько диким, что к нему нельзя было присоединиться. Как-то раз он вырвался из кучки и, пошукав, помчался прямо на кладбище и начал рыть на могиле деда. Хозяин побежал за ним до самого кладбища, но тут чуть не погиб от страха. Вот из могилы выскочил дед, весь пламенем и раскаленной смолой окруженный, бросился на свинью и крикнул: Иди сюда, проклятая милостыня моя! Они начали жевать друг друга, и оба упали в яму, из которой бушевало пламя (Севинский 1906, стр. 255-257).
Во-вторых, мотивы дедовских обманов появляются в повествованиях сенсационного или мемуарного характера, иногда приближающихся к современным городским легендам. Это рассказы, которые функционируют как в устном, так и в письменном обращении (мемуары, дневники), рассматриваются как „подлинные "или” из реальной жизни", которые в форме меморандума или сказок говорят о таких предполагаемых явлениях нищенской субкультуры, как сложные методы и стратегии сбора, дедовские балы, выборы дедовских → королей, великие → сокровища, собранные дедами или шайками, похищающими и калечащими людей, которых позже заставляли собирать на улицах. Примеры таких повествований мы находим хотя бы в воспоминаниях Валентина Куныша (Kunysz 1973, стр. 49) или Эдуарда Козеля (Koziel 1971, стр. 159-172).
В-третьих, персонаж нищего-самозванца так же часто появляется в народных → комических сказках (анекдотах), в которых стереотипный набор дедовских пороков становится источником юмора. Образ нищего, возникающий из этих повествований, не является однозначно отрицательным. Здесь отмечены две разные точки зрения.
Первая из них-разоблачение обмана, сам Дед при этом высмеивается и предстает как → дурак, над которым легко насмехаться:
На дороге было два деда. Когда они увидели идущего к ним Господа, один из них лег, пошел мертвым и накрылся покрывалом, а другой стоял и пел над ним жалкие слова:
душа благочестивая из мешка извлечет,
для тебя это, старик, на погребение будет.
Это был тебе не человек, это был тебе сын Божий,
дал тебе мы талерку, еще мы приложим.Хозяин, проходя туда, дал певцу Талар и сделал несколько шагов, чтобы уйти. Тогда мертвый нетерпеливый заговорил из-под плаща, спрашивая товарища: а много он тебе дал? Но прежде чем он успел ответить, Господь, не слишком далеко, услышал эти слова, вернулся и, по сути, приставил их обоих-палкой (T 2050; Kolberg 1982 (1882), стр. 316-317)
В народных анекдотах дед нередко наделяется и качествами Совизделия.
В такой перспективе он изображается как смелый, умный и блестящий человек, обладающий своеобразной” народной " мудростью, благодаря которой он способен перехитрить своих соперников и выйти победителем из различных задач и угнетений, как в анекдоте T 2052:
Вы ехали и встретили Деда. Слушай, он говорит ему, если ты споешь мне вместе бодро и благочестиво, ты получишь рубль. Дед думает, как бы спеть здесь, ибо ему очень понравилось, пока он наконец так не запел:
о душа всякая благочестивая,
я бы танцевал, если бы мог.Господь был доволен и дал ему рубль (Ciszewski 1887, стр. 69)
В таких сказках цель рассказчиков-не разоблачать и не высмеивать гнусное поведение дедов. Во многих случаях высмеиваются люди, которые по своей наивности обманывают себя. Примером может служить реализация сюжетной линии "посланник из рая" (T 1540), в которой странствующий дед обещает хозяйке передать → пищу и одежду ее → умершим дочерям, а затем крадет → лошадь ее → мужу. Эти типы повествований, кроме комизма, содержат также некоторые дидактические элементы, служащие стигматизации человеческих пороков (например, доверчивости, скупости, жадности, глупости), а обман служит наказанием и уроком.
Фигура Деда также довольно часто появляется в народных → волшебных сказках. В этом случае она принципиально лишена прямых ссылок на реальные или предполагаемые черты, характеризующие среду обитания бывших нищих. В волшебных сказках дед, как правило, является грозным антропоморфным существом, обладающим также некоторыми животными качествами, такими как обильные волосы (→ Волосы) в виде медной или медной бороды, небольшой рост и огромная сила.
В сюжете T 502 " дикий человек” он-странное существо, которое ловится или охотится:
Был один господин. Он очень увлекался охотой. И поехал на охоту в лес; и там он выдул существо такое: локоть человека, локоть бороды. Он пришел с охоты с большим удовольствием и запер в зернохранилище то, что выловил (Кольберг 1962 (1884), стр. 180);
Однажды, ловя русалок, рыбаки поймали невиданную до сих пор рыбу, которая была наполовину медным дедом, то есть неким стариком с медной бородой и серебряными глазами. Обрадованные этим уловом рыбаки отдали рыбу-дедушку в Королевскую кладовую под ключ самой королевы, раздающей блюда поварам и располагающей обедами (Kolberg 1979 (1875), стр. 10)
Плененного старика отпускает на свободу королевский сын, получив благодаря этому благодарного помощника , способного магическим образом облегчить ему выполнение сверхчеловеческих задач.
В сюжетной линии T 301 „братья-предатели” дед — персонаж, появляющийся в лесной хижине и последовательно подвергающий испытанию трех силачей:
Валигора остался дома есть готовить. Приходит к нему дед; у него борода три локтя, а у него самого локоть, и просит его дать ему что поесть. Валигора дал ему борщ на миску. И когда он сам расширяется перед воротами, чтобы посмотреть за братьями, он дед лезет в гарчек и купается в этом борще. Тот, что вернулся, приходит к нему и говорит: что ты мне дед сделал,что-то мне весь обед припас! И дед вышел из гарка, и притих валигорский кусок толстого (Т 301; Кольберг 1962 (1884), с. 183)
Только третьему из героев удается победить противника, который, убегая, одновременно указывает → путь в подземное царство, где разворачиваются новые эпизоды этой сюжетной линии. В обоих случаях дед играет здесь роль типичного для магических сказок посреднического персонажа (как и → Баба Яга), являющегося своеобразным связующим звеном между двумя мирами (царствами) и одновременно инициирующего и позволяющего главному герою отправиться в другой мир. Природа этого существа, место его появления (→ лес, → вода), функции, выполняемые в сюжете, и явная связь с → пищей заставляют предполагать, что его происхождение связано с архаичными аграрными верованиями, согласно которым обитающие леса или воды → души умерших могут быть опасны для посевов на полях, поэтому их следует утилизировать или пощадить (Propp 2003, стр. 169-178). Таким образом, способ представления и функционирования деда в народных магических сказках косвенно относится и к представлениям о бродячих нищих. Последние, как представители мира мертвых, также рассматривались как лица, оказывающие существенное влияние на вегетационную сферу. Функция дедов-предков и дедов-нищих как хранителей урожая отчетливо проявляется во многих обрядах плодородного характера. Некоторые из них, как, например, новогодние деды, смигусные деды или свадебные деды, уже в самих названиях относятся к этому ансамблю убеждений (Grochowski 2009, стр. 67-92). Характерно, что в этих обрядах, кроме костюмов, играющих роль Дедов-нищих, центральное положение часто занимают антропоморфные машкары, своим внешним видом (покрывающие все → тело костюмы и маски из соломы и дубленок) напоминающие деда с медной бородой, встречающегося в волшебных сказках.
Библиография
Источники:
Ciszewski S., аграрно-шахтерский народ из района Славков в олькуском уезде, ч. 2, ЦВАК 1887, т. 11,;
Кольберг О., Д. В., Т. 8, 1979 (1875);
Д. В., Т. 15, 1982 (1882);
Д. В., Т. 17, 1962 (1884);
Д. В., Т. 53, 1966;
Козел Е., воспоминания странствующего Крамера, 1971;
Куныш В., Любопытский и вразицкий. Дневник Галицкого крестьянина, 1973;
Севинский А., рассказы народа в Сокальском и бучацком уездах „"народ" 1906, Т. 12;
Шульчевский Ю. В., песня без конца, ред. Лысяк В., 1996.
Сочинения:
Бенедиктович З., „гость в дом, Бог в дом " и пришельцы как боги, Псзл 1987, № 1-4;
Гроховский П., деды. Дело о странствующих нищих и их песнях, 2009;
Геремек Б., мир "оперы нищего"” Образ бродяг и нищих в европейских литературах XV-XVII веков, 1989;
Михайлова К., дед бродяга как посредническая фигура в народной культуре славян, [в:] фольклорные увлечения. Книга, посвященная памяти Елены Капелюс, ред. Капелюс М., Энгелькинг А., 2002;
Пропп В., исторические корни волшебной сказки, пер. Хмелевский ю., 2003;
Зовчак М., Народная Библия, 2000.
