Совсем недавно вышел достаточно крупный текст одного бывшего родновера на тему разочарования в этом самом родноверии с призывами искать аутентичную непрерывную ветку передачи традиции. Так как среди современных язычников это вызвало немалые дискуссии, более того, у меня самого уже не раз за сегодня спрашивали мнение насчет этой статьи, то пришло время кратко рассмотреть недочеты и выразить мысли на этот счет.
Может быть, для многих это будет странно, но для начала я хочу выразить согласие с многими пассажами ex-Велигора, в том числе касательно химер и низкосортного синтеза фольклора, в особенности не подверженного фильтрации, с данными сравнительной мифологии, которая также делается достаточно дилетантски и на скорую руку, а также с темой, касающейся методов передачи традиции. Ведь и правда: в большинстве религий и обществ религиозная традиция передается словесно «из рук в руки» — от учителя к ученику, от отца к сыну, от гуру к шашье. Зачастую, в особенности в эзотерических сообществах, это знаменует смерть неофита в старом состоянии и его перерождение на новом уровне бытия.
Тем не менее, здесь мы сталкиваемся с проблемой понимания самой инициации, её форм, распространения, социального положения и важности. В большинстве своём, особенно в рассматриваемой нами статье, понятие инициации и преемственности сформировано на основании мнений мыслителей-католиков и мусульман XX века, которые были подвержены модным на тот момент влияниям восточной мистики, ввиду чего периодически они становились т. н. «коллекционерами инициаций». Это роднит их в некоторой степени с таким явлением, как new-age, несмотря на всю его критику со стороны этих самых мыслителей. Более того, вся озабоченность подобного рода инициациями является исключительно поздним западным явлением. Как подметил в диалоге по теме один человек, всё это напоминает борьбу католиков за единственно правильное учение и апостольскую преемственность. В то же время само посвящение (инициация) и передача знания имеют достаточно разные характеристики и варьируются от традиции к традиции, от общества к обществу.
Стоит сделать пометку касательно того, что мы понимаем под передачей традиции, дабы не было путаницы в дальнейшем рассмотрении. Традиция сама по себе многослойна. В самой традиции есть разные ветви: будь то «мирянская», воинская, кузнечная, аристократическая, женская, мужская или волховская. Тем не менее, все они объединены одной традицией. Но что передаёт эта самая традиция и с чем она связана? Её внешняя часть, передаваемая из поколения в поколение, передаёт внутреннее наполнение, которое, в свою очередь, является тем, что можно назвать «связью со священным». То есть через внешние черты — будь то, условно говоря, научение волхва вести обряд и гадать, крестьянина пахать землю и делать подношение духам полей или повитухи принимать должным образом роды в соответствии с ритуальной стороной — передаётся нить связи со священным и причастности к божественному. Сама же передача, как было сказано выше, осуществляется от учителя к ученику, от родителей к детям и так далее.
Но что же утверждает автор? Аркамша (ex-Велигор) повествует о том, что ветвь передачи славянской традиции полностью прервана, почитание богов невозможно, ветка передачи волховского (жреческого) навыка тоже прервана, а эти самые ведуны, дескать, являются главными и чуть ли не единственными подлинными носителями традиции. А фольклор и этнография, записанные со слов какой-то случайной бабушки из глубинки, этой самой традицией являться не могут. Здесь, конечно же, прослеживается то самое влияние мыслителей-традиционалистов XX века, где вперемешку с реально правдивыми аргументами приводится искажение под влиянием той парадигмы мышления, которая господствовала в то время на Западе.
Примерно в этом же месте автор разграничивает понятия «традиции» и «обычая». Тут же встаёт вопрос: какое тогда слово в нашей языковой картине мира является аналогом слова «традиция» и отдельно от слова «обычай»? Может быть, «передача»? Но «обычай» точно так же представляет собой то, что передаётся. В этом месте автор демонстрирует характерную современному человеку универсалистскую точку зрения из той же оперы, что и концепция «всеобщего человечества». Он повторяет ошибку разного рода «комнатных язычников» и «диванных эзотериков», которые вместо испытания себя на возможность мыслить через язык своей традиции, который, в том числе, является родным и изначально свойственным метафизическим особенностям славян, и обживания в мирах стараются оправдывать свои неудачи «неполноценностью» переданной им традиции. Стоит добавить, что для любой традиции язык является священной категорией и находится чуть ли не в центре миропонимания. Тут вспоминается хайдеггеровское «язык — дом Бытия». Т.е. аргумент с «традицией» и «обычаем» становится априори нелегитимным и абсурдным. Уходя в крайности, можно заявить, что даже если бы у нас не сохранился фольклор и обычай никак не был бы передан нам родителями, то даже передача языка могла бы стать для нас связью с традицией и священным.
Что же можно сказать про отсутствие передачи славянской традиции? На самом деле, лично для меня этот вопрос не стоит и скорее вызывает лёгкую иронию. Мне вспоминается, как я ещё с детства узнал от бабушки, как гадать, как меня мои старички научили делать масленичное чучело Зимы, как мать наставляла в том, как делать подношение духам и откупы бесам на перекрёстке после ритуалов, как разного рода ведовству меня учили знакомые семьи, будь то, к примеру, правильный метод заговора предметов или взаимодействия с духами. И так далее и тому подобное. Тем не менее, даже если мы отходим от всякого «ведовства» в более «мирянское» направление традиции, будь то празднование традиционных праздников или передача фольклора и старин, то как это, что автором поста называется «скорлупой», мешает или не позволяет обычному «мирянину» заниматься богопочитанием и поминовением предков? Как эта «скорлупа» не даёт обычному человеку быть причастным к тому священному, от которого была оставлена эта «скорлупа»?
На этом моменте вспоминаются слова Ананда Кумарасвами, к слову, традиционалиста, который считал, что «если сохранился фольклор, то на его основании можно восстановить всю полноту инициатического знания». То есть фольклор не является просто какой-то выдумкой «бабки из глубинки», а представляет собой «упрощённый» и возможно более «наивный» язык куда более высшей религиозной философии. Грамотное и тщательное рассмотрение фольклорного пласта в совокупности с наличием передачи языка и этого самого фольклора позволяет восстановить в той или иной мере их метафизический смысл, а вместе с обрядовой практикой и богообращением выстраивать более высокие теологические концепции.
Забавным показался тезис про «мистический» и «инициатический» опыт, где, дескать, первый «крайне редок, пассивен, спонтанен, сложен к удержанию и невозможен к передаче далее». В то же время мистический опыт является переживанием единения с Божественным, в то время как инициатический, грубо говоря, представляет собой опыт перерождения и откровения Божественного. То есть, по определению, мистический опыт оказывается куда возвышеннее. Тезис про невозможность передачи этого опыта тоже кажется достаточно сомнительным. Почему мистик не может передать ученику практики и опыт, которые привели к переживаниям мистического порядка?
Если уж уходить совершенно в крайний случай, когда кому-то требуется некая более «глубокая метафизика», то ладно, можно и правда получить какую-нибудь практику Ваджраяны, а потом Ямантаку адаптировать под Велеса, Махакала под Чернобога или Зелёную Тару под Мать-Сыру Землю. Или не трогать идамов и просто почитать славянских богов как дэвов. Но есть ли в этом особый смысл, учитывая сказанное выше? И, опять же, как не глубокая метафизика традиции, а внешний обычай и «скорлупа» мешает обычному «мирянину» совершать богопочитание? Почему эта «скорлупа», переданная ему родителями, не будет традицией и почему ему её не будет достаточно? Загадка… Не говоря уже о сохранившихся знахарских и ведовских ветках передачи знания в славянской традиции.
Всё это наталкивает исключительно на отсутствие какого-либо духовного опыта (за, к слову, несколько лет пребывания в родноверии), чувства священного, а вероятно и переданного родового обычая как такового у автора рассматриваемого текста, ввиду чего вместо желания подлинно проживать в мире, практиковать имеющуюся традицию, обживаться в родной языковой картине мира и бытийственно опрашивать окружающую его действительность, автор принял решение выразить разочарование и сообщить об уходе в «подлинную духовную традицию». Здесь мы не вправе его осуждать, но лишь вступаем в полемику по теме, что была им описана.
Немного нелепым показалось сравнение выбора традиции с автомобилями, где автор сравнивает преданность родной пострадавшей традиции с ездой на старом «Запорожце» вместо выбора надёжной машины, чтобы добраться из пункта «А» в пункт «Б». Стоит начать с того, что человек традиции в принципе не идёт ни из какого пункта «А» в пункт «Б». Человек традиции пребывает в пункте «А», растворяя ложные мороки наличия разного рода «Б», познавая «А» как свой дом и свою истинную природу. Стремление из пункта «А» в пункт «Б» характерно больше мышлению традиций «линейного времени». Более того, чем принципиально этот выбор автомобиля-традиции отличается от критикуемого метода, заключающегося в выборе из фольклора и этнографии конкретных черт и отбрасывании других, которые являются угодными конкретному кругу или личности, сравниваемого автором с выбором продуктов в супермаркете?
Можно было бы подробнее покритиковать и похвалить ex-Велигора за написанное в его тексте, ибо, повторюсь, лично я оцениваю написанное им на 50 процентов как правду и на 50 процентов как нелепость. Тем не менее все лично мне интересные вопросы и то, о чём меня просили сказать, я уже описал и своё мнение выразил. На этом, пожалуй, своё рассмотрение я завершу.
