Сны, как и мысли, составляют неотъемлемую часть психической и нервной деятельности человека. Связь снов с жизнью, с настоящим и прошлым человека естественна и постоянна, но очень рано в челове­ческом сознании или, вернее, воображении ощутилась их связь с бу­дущим, связь зачастую не прямая, а скрытая, «закодированная», при­чем «код» нередко оставался неизвестным всему социуму. Появилась потребность толкования снов. Объяснение скрытого значения снов, их внутреннего, «вещего» смысла существует и, надо полагать, суще­ствовало у всех этносов, на какой бы стадии социального и духовного развития они ни находились. Подобно тому, как мы не знаем безрели­гиозных племен и народов, мы, вероятно, не обнаружим этнических групп, лишенных веры в сны. Толкование снов интересовало многих философов, писателей и ученых — от Аристотеля, автора сочинения «О сновидениях и толко­ваниях их», до Зигмунда Фрейда, написавшего монографию «Толкование сновидений».

Достаточно вспомнить из Ветхого Завета, из книги Бытия, повест­вование об Иосифе Прекрасном, чтобы понять, какое значение снам придавал древний мир. Уже тогда толкователь вещих сновидений счи­тался наделенным «Духом Божиим», а сам Иосиф способность объяс­нять сны считал не своим свойством («это не мое»), а чем-то идущим от Бога, возвещающего в снах будущие действия («что Бог сделает, то Он возвестил фараону» — Быт. 41: 16, 25). Иосиф растолковал сон фараона, в котором было семь коров тучных и семь коров тощих, и тем спас Египет и свою семью от голода. Он объяснял, как свидетельству­ет Библия, и другие сны (Быт. 41). С библейской поры минуло немало веков. До нас дошло множество традиций толкования снов. И подобно тому, как мы разграничиваем разные национальные фольклорные традиции, мы можем обособлять и классифицировать и национальные сонники — толкования снов. Обращаясь к русскому, в основе своей славянскому соннику (корпусу толкований снов), следует отметить, что у русских, как и у других славян и иных европейских народов, существовали два вида снотол­кователей: а) сонники книжные и б) сонники устные, народные. Старые рукописные и более новые печатные сонники в большинстве своём, подобно унаследованным от Византии древнерусским сборникам изречений и «Пчелам», содержат генетически разнородный материал, отражающий несколько напластовании, различных по своему проис­хождению и сущности[1]. Источники  и характер  напластований в книжных сонниках еще не установлены, и потому изучение снотолко­ваний у славян следует начинать с устного народного пласта, который отличается от пласта книжного большей генетическом чистотой и цельностью, а также древностью и устойчивостью. Различны и перво­очередные задачи научного изучения двух типов сонников. Книжные сонники нуждаются в выяснении происхождения текста, его истории, установлении зависимости одного текста от другого. Сонники, быто­вавшие и бытующие в устной традиции, должны быть, во-первых, в результате полевой работы собраны более полно и планомерно в те­матическом и географическом плане, во-вторых, к ним, как и к языкам и диалектам, следует применить сравнительно-исторический и ареалогический (географический) метод исследования.

Ограничение предмета наблюдения и сведение его лишь к устным народным объяснениям сновидений касается скорее только сферы функционирования и формы бытования снотолкований, но не их внут­ренней структуры, не их символической и семантической сущности в целом. Основным вопросом изучения сонника остается вопрос харак­тера связи между знаком-символом (предметом, лицом или действием), появившимся во сне, и ожидаемым результатом появления такого зна­ка. Связь между знаком-символом и результатом его появления строит­ся на разных принципах. Достаточно простым и очевидным является принцип тождества; например, увидеть во сне покойника-родственника, приглашающего к себе, — к смерти того, кто видит сон (македонск. гор. Прилеп.). Однако использование такого принципа в толковани­ях встречается редко, чаще выступает принцип сходства, которое при этом может быть разного рода. Возможно просто подобие: Дождь — к слезам (польск. люблинск., Небжеговска) или Горох — слезы (польск. люблинск.). При этом в первом случае — подобие по свойству, а во втором — по форме. Не исключено и подобие по слову, по созвучию, т. е. на основе паронимии. Так, на Ровенщине говорят ко­рона — корогва (т. е. 'хоругвь') и поясняют: буде мэртвэц, а на Гомельщине карова — хвороба, а на Волыни толкуют в рифму корова крёву. Так же поясняют на Ярославской зем­ле и в восточном Полесье. Того же типа предсказание гора — горе (вост.полесск.).

Часть толкований снов основывается на метонимии — пространст­венно-временной или иной, например: песок или тина снятся — к смерти, к похоронам, т. е. к вырытой могиле (вост.-полесск.), рушник, полотно — к дороге (вост.полесск.) или на метафоре: если снится, что укусила гадю­ка, то остерегайся лихого человека, а *каяй гадзюку убйёш, то пабораеш ворога* (вост.полесск.), видеть во сне огонь - повстречаться со злодеем (Ровенщина, Люблинщина).

Наиболее характерным и, вероятно, древним принципом толкова­ния является принцип переворачивания значения символа-знака, придания противоположного смысла результату. В народной тради­ции широко распространено убеждение, что видеть во сне экскременты — к деньгам, к золоту, измараться ими — к большим деньгам, а видеть во сне золото значит испачкать постель. На основе этого мотива возникло много быличек, кратких юмористических рассказов и анекдотов, известных не только в крестьянской, но и в городской среде. По сути дела на основе именно такого поверья и возникли в прошлом ароматные русские слова золотарь, золотая рота, золоторотец. Приведенный пример не единичен. Столь же широко известно мнение, что видеть вшей во сне — к деньгам, к прибыли (польск., русск., белорусск., сербск.). В основе этого мотива опять же лежит антонимичность смыслов знака-символа и результата, хотя имеется и общий признак «множе­ства», который объединяет антонимичные полюсы смысла. Также не только в народной среде известна примета, согласно которой ложный слух о смерти какого-либо лица — к долголетию этого лица. В восточ­ном Полесье, в Речице, полагали, что «кали снйцца, што хтосъ памер, то ион будзе жыцъ ешчё доуга». Сербы в Среме (Фрушка Гора) верили, что видеть свадьбу во сне — к трауру, т. е. к смерти близкого, а чехи также считали, что свадьба во сне — к похоронам, а похороны во сне — к свадьбе. В Полесье считалось, что смех во сне — к слезам, а плач — к сме­ху. Число примеров можно умножить, но и приведенных достаточно, чтобы убедиться, что такой тип обратных, «перевернутых» толкований отражает известные нам народные представления о сне, которые могут быть сведены к пяти основным положениям:

1.Сон противопоставляется не-сну, яви, повседневной, обычной

жизни;

2. Сон — перевернутая явь, явь наизнанку, оборотная, повседневно не зримая сторона жизни; сон — видимый фрагмент обычно невиди­мой «параллельной» жизни;

3. Сон как смерть. Сон равносилен смерти. Как смерть, по народным представлениям, не является концом жизни, а лишь переходом ее в другое состояние, так и сон есть временный переход в другое состояние, в «параллельную жизнь»; сон — своего рода «обмирание»

4. Сон как «тот» свет. Сон — посещение «того» света. Отсюда во сне естественное, как правило, вполне обыденное, общение с людьми, с близкими (обстановка общения при этом обычно «как на этом свете»). Сон — это открытие границы между «этим» и «тем» светом.

5. Сон — это также открытие границы между настоящим и будущим и в то же время настоящим и прошедшим. Отсюда восприятие сна как предсказания, предзнаменования, пророчества, отсюда вера в вещий смысл снов[2]. Мистичность сна и двойственность его смысла, придающая ряду предметов и действий, фигурирующих во сне, знаково-символическое значение, формируют тексты толкования снов — сонник — в виде осо­бого жанра, во многом схожего с такими малыми фольклорными жан­рами, как гадания (гадания о судьбе), предсказания погоды, загадки.

Выше были перечислены принципы толкования снов на основе тождества, подобия, созвучия слов, противоположности, метонимиче­ских и метафорических ассоциаций. Однако есть примеры, и они не малочисленны, когда все эти принципы не действуют, не объясняют толкования сна, не раскрывают причину связи знака-символа или знака-симптома с предсказываемым результатом, с его значением (означением). И в самом деле, можно задать себе вопрос, на каком ос­новании покойник связан с дождем или дождь с покойником? Почему говорят «покойник во сне — к дождю» или «дождь во сне — к покой­нику»? Ответ на эти вопросы можно получить, только обратившись к славянским народным верованиям, к народной мифологии.

Сербы в центральной Сербии полагают, что покойник, появивший­ся во сне, предвещает дождь или перемену погоды. Такое же верование широко известно у южных лужичан и кашубов, у поляков, украинцев, белорусов и великорусов.

Еще М. Д. Чулков в своей знаменитой «Абевеге русских суеверий» (М., 1786) объяснял, что пригрезившийся во сне мертвец значит, что будет снег (с. 236). О том, что покойник — к дождю, снегу и ненастной погоде, говорят в вологодских, ярославских, тверских (Вышний Воло­чек), калужских и других краях. В Полесье небойшчик предвещает дождик. Особый интерес представляют запи­санные в конце XIX в. толкования, в которых речь идет не просто о покойнике, а об утопленнике. В Белоруссии в Борисовском и Бобруй­ском уездах полагали, что утопленник во сне — к дурной погоде, а в Ярославской губернии считали, что утопленник — к стуже. Толкований обратного порядка, когда дождь во сне объясняется как предвестие покойника, записано меньше. А. В. Гура, обладатель уникалькой картотеки по славянским народным снотолкованиям, записал в Вологодском крае верование, что дождь во сне к покойнику — «кто-то из родных умрет». На Ровешцине ему же одна вдова рассказала, что во время войны она видела сон: «моего чоловша дошч обмыу на нет; правого бока обмыло мужу», а наутро она получила известие, что ее мужа убили — «чоловша забыи». Восточнославянский материал подтверждается южно-и западнославянским: в северной Македонии возле Скопле полагают, что «дождь — это смерть и плач», т. е. появление покойника, а в Польше на Люблинщине «затемнение от туч и дождь — смерть приходит, к покойнику». Широкое географическое распространение снотолкования «покой­ник — дождь» свидетельствует о его общеславянском характере и древ­ности. Древность представлений, связывающих дождь с покойником и с утопленником, в первую очередь подтверждается сохранившимся в ре­ликтовом виде обрядом защиты от града и ненастья у южных славян. У сербов и болгар в отдельных зонах сохранилось представление, что градовыми тучами предводительствуют покойники, в первую оче­редь утопленники. Такие сведения имеются в записях из западной Сер­бии (Драгачево) и из центральной Болгарии (Пловдивско). Притом известен целый ряд отгонных заклинаний, начинающихся с обращения к конкретному покойнику — утопленнику или висельнику, или просто погибшему человеку. Так, например, сербы в Поморавье при приближе­нии вредоносной тучи кричали: «Потопалци, погибалци и обjешеньаци! Вед'те стоку тамо, не идите 'вамо!» (Утопленники, погибшие и ви­сельники! Ведите скот туда, не ведите сюда!). Скотом, обычно круп­ным — говядами и коровами, — назывались тучи, а их пастухами были покойники, умершие не своей смертью. Число примеров можно было бы многократно умножить, но я воздерживаюсь от этого, т. к. многие из них были опубликованы в специальной работе. Необходимо подчеркнуть, что у славян в архаических куль­турных зонах до сих пор сохраняются представления, что покойники участвуют в земной жизни, обеспечивая благоприятную погоду и ус­ловия для урожая, в то время как «заложные» (термин Д. К. Зеленина), «плохие» покойники, ведая тем же небесным метеорологическим хозяйством, вредят потомкам, принося им бури, град, непогоду, про­ливные дожди. Согласно верованиям сербов из Хомоля (северо-вос­точная Сербия), двойная радуга-дуга, обращенная двумя концами к земле и двумя концами к небу, — явление довольно редкое, — показы­вает своими разноцветными полосами, каков будет урожай на земле и на небе. Об урожае судят по ширине полос, при этом желтая полоса означает «жито» (пшеницу, рожь, кукурузу), красная — вино, зеленая — сено, синяя — сливы и т. п. Таким образом, согласно давнему и сохранившемуся лишь в реликтовом виде верова­нию, покойники заботятся об урожае и на том свете, и в известной ме­ре и на этом свете, а дождь, своевременный и благодатный — необхо­димое условие плодородия и благополучия. В то время как ненастье, град и сильные морозы — напасть, и ее вызывают нечистые, «залож­ные» покойники. Впрочем, направлять ее могут и святые — св. Герман, св. Савва, св. Илья-пророк. Важно отметить также, что многие славян­ские календарные праздничные обряды, провоцирующие плодородие, и прежде всего Рождество, сочетаются с обрядами почитания и при­глашения покойников-«родителей», т. е. предков. Не менее убедительным доказательством мифологической связи покойника с дождем оказываются славянские обряды, соверша­емые во время засухи. Для вызывания дождя в Полесье поливали могилу утопленника водой, «чтобы вода дошла до покойника» (подразумевается, что при этом он даст дождя). В Сербии (в Болевце) с той же целью производились те же действия на неизвестной могиле в той части клад­бища, где хоронили умерших неестественной смертью. Иногда сербы покойника-утопленника выкапывали и бросали в реку, чтобы пошел дождь.

Число аргументирующих иллюстраций можно умножить, как мож­но умножить и число снотолкований, основанных на подобной мифо­логической связи, хотя объем сообщения едва ли позволяет это сде­лать. Приведем поэтому лишь еще один пример, в своей семантической основе родственный рассмотренному; это — рыба во сне. Рыба, как и дождь, связана со стихией воды. Не во сне, а наяву она воспринимает­ся как метафора воды, как ее символический представитель или за­меститель. Вода же символизирует здоровье, подобно тому как земля — плодородие и богатство, а верба — быстрый рост. На Украине и в Бе­лоруссии на Вербное воскресенье при битье освященной вербой про­износили заклинание, в котором обычно содержались и такие слова: «Будь здорова, як вода, будь богата, як земля, а роста, як верба». В 1841 г. в Галиции Григорий Илькевич записал: «Бувай здорова, як риба, гожа, як вода, весела, як весна, робуча, як пчола, а богата, як земля сьвятая». Фразеологизм здоровый, как рыба извес­тен в чешском, польском, словацком, сербскохорватском, словенском, белорусском и украинском языках. Только зная мифологическую трак­товку рыбы в народных обрядах и отношение к ней в поверьях, приговорах и фразеологизмах, можно понять разные толкования рыбы во снах. В Покутье на Карпатах русины полагают, что видеть во сне живую рыбу — к здоровью, а дохлую (уснувшую) — к лихорадке; поляки в Люблинском воеводстве полагали, что приснившаяся рыба в воде – к здоровью, а в Великой Польше рыба в чистой воде — к добру; русские в Саратов­ском Поволжье считали, что рыба во сне — к прибыли, а видеть, что ты ел рыбу, — к убытку. Полешуки в восточном Полесье (Хойницкий р-н) объясняли, что если во сне «рыбу багато бачиш, то, кажуць, дож [дождь]», а сербы считали, что во сне «риба претсказуjе бригу» (рыба предсказывает тоску, заботу, душевное беспокойство). Такое же толкование отмечено и у поляков на Люблинщине. Различия в толкованиях легко объяснимы. В полесском толковании передается прямая, не «сонная» символика рыбы, связанная с водой; в карпатском, покутском толковании, равно как и в польском, люблинском, — тоже прямая символика рыбы, связанная с символикой воды и закреплен­ная в календарном обряде; в поволжском толковании 'здоровье' пере­осмыслено как 'богатство' («будь здоровый, как вода, и богатый, как земля»), а в сербском толковании даны значение и смысл, обратные обычному символическому значению вне сна. Тоска, забота, душевное беспокойство антонимично здоровью физическому и особенно душев­ному. Обратный смысл, типичный для многих снотолкований, подкре­пляется созвучием, хотя и не полным, слов р-и-б-а и б-р-и-г-а.

Изучение механизма славянского народного толкования снов нахо­дится еще на своей ранней стадии. Наша заметка — один из первых опы­тов рассмотрения некоторых конкретных примеров. Как в этимологии каждое отдельное слово требует специальной штудии, так и в народном соннике каждый знак-символ нуждается в отдельном рассмотрении.

 

/Приводится по изданию: Толстой Н. И. «Очерки славянского язычества». М., «Индрик», 2003./

 

Скан., подготовка – Ставр.



[1] Книжные сонники принадлежат к так называемому «третьему» типу культуры, типу промежуточному между культурой элитарной, традиционно-книжкой (художест­венная литература, изобразительное искусство) и культурой исключительно устной, фольклорной, народной, «Третья» культура — культура «для народа», но не народная в полном смысле этого слова. Эта культура, оказываясь средним звеном в ряду худо­жественная литература — «простонародная» культура (литера­тура) — фольклор (или изящная словесность — «простонародная» словесность — устная словесность), занимает ту же позицию и функционирует в той же социальной среде, что и просторечие ряду: литературный язык — Просторечие — диалекты (говоры). Просто народно-книжные сонники в Рос­сии входили в круг лубочных издании; по своему происхождению они были смешан­ного характера, т. к. содержали наряду с народными толкованиями множество толко­вании, заимствованных из неславянских традиций. Типичным образцом «третьей» культуры в России может служить лубок.

К народным (устным) сонникам вполне применим утвердившийся в языкозна­нии метод сравнительно-исторического исследован ил, на основании которого выявля­ется как общин древний репертуар («прарепертуар»), так и историческая глубина я пути эволюции отдельных национально окрашенных репертуаров. В исследованиях народных толковании сновидении легко применим метод этно- и лингвогеографии. проявляющийся ярче всего в картографировании, нанесении на карту значении и ви­дов отдельных снотолковании. Такой научный подход позволяет установить и выде­лить в славянском или ином мире отдельные архаические зоны, зоны интерференции сферы контактов и пути влияния различных традиций. Вкупе со сравнительно-исто­рическим подходом он дает исключительные результаты. Естественно, что такие методы требуют обращения к исторически и устойчиво сложившимся снотолкованиям исключения из рассмотрении снотолковании окказиональных и сугубо индивидуальных. Последние особенно ценны для психолога, но не для культуролога, фольклористу и этнографа.

[2] Эти представления отчасти могут быть иллюстрированы записью, сделанной в нанале 30-х гг. XX века в северной Македонии, в зоне Скопле, известным сербским этнографом Миленко Филиповичем, которую мы воспроизводим в сокращенном виде. «Сан jе како пола умирачка», говорит информатор, т. е. «Сон это как бы полусмерть»: тело лежит, душа в это время путешествует, и человек переживает ее путь. Это общее верование у православных. У «торбешей» — македонцев-мусульман считается, что человек имеет две души: одна всегда с ним, а другая, о которой ничего не известно, выходит из него, когда человек спит, плутает, и тогда человек видит сны. М. Филипович свидетельствует, что в народе «сильна вера в правдивость снов, вера в то, что сны предсказывают будущее. Наказы и предписания, данные во сне, считаются священными. Само толкование снов, вероятно, совершается под влиянием сонников (белая одежда — хорошо, большая борода (брада) — большие заботы (брига); дождь — смерть и плач). Существенно, что по наказу, полученному во сне, отправляются в паломничество к целебным водам и в мо­настыри. И церкви строились по таким наказам (какой-нибудь женщине во сне являл­ся святой и поручал начать строительство)…»

Подписка на обновления

Материалы на нашем сайте обновляются практически ежедневно. Подпишитесь и первыми узнайте обо всём самом интересном!

Авторизация

Видео

Лекция школы «Русская Традиция» от 06.11.2009

[видео]

Озар Ворон — Стрибог воин

Лекция школы «Русская Традиция» от 01.09.2009

[видео]

Велеслав — Славянская волшба

Поиск

Журнал Родноверие