То не бор шумит, не ручей бежит, Не струя журчит меду ярого, То в притихшей гриднице чуть дрожит Золотая струна Боянова... Говорит Боян: — Навострите слух! Эта песня моя заветная, В этой песне — ратный славянский дух, Звон мечей, ископыть победная...
Тут, неладной песне кладя конец, Вдруг ударил Владимир по столу: - Аль ты наших слов не слыхал, певец? Аль решил на своем упорствовать? Твой Дажбог — не бог. И не бог — Перун. Русский люд их, как сказку, выдумал. И чтоб впредь ни в слове, ни в звоне струн Не слыхать нам про этих идолов! Мы иного господа чтить велим. Хватит бесу молиться черному! Всех перунов днесь мы огнем спалим, Как нечистую силу чертову!
Долго правил Русью Владимир-князь. Сквозь далекие расстояния Из седых веков долетел до нас Громкий сказ про его деяния. Сколько всякой дивности золотой, Медь да бронзу, ковры да статуи, Вместе с Анной, новой своей женой, Князь из Корсуня взял богатого! Сколько Киев вскинул на теремах Петушков да флюгарок башенных, Сколько храмов выросло на холмах, Всею хитростью изукрашенных!..
С той поры замолк, песен петь не стал Соловей былинного времени. Коли кривда правде скует уста, Нету в мире тяжельше бремени. Под немилость княжью попал певец, Отвернулись бояре важные.
Осенний, полусонный лес, С его еланями пустыми, Как заколдованный дворец, Стоит в морозной паутине. Уже в нем нет ни пикников, Ни медных струн, ни птичьих свистов, Ни молчаливых грибников, Ни разухабистых туристов. Когда пусты в лесу кусты И лес ничем не угощает, Его «ненужной» красоты Почти никто не замечает...
Когда-то здесь, в краю родном, В лесу дремучем и густом, Злат терем княжеский стоял И всех соседей удивлял. Был терем рублен на сосны, С крылечком в столбиках точеных. Полы вощеные чисты, Верхи – в чешуйках золоченых.
– Ты, сын, куда? Ин скоро ночь! В глазах у матушки тревога. А сын – в седло и мигом – прочь, Как ветер, баловень Стрибога. «Вишь, в девках не сыскал жены, В глухом раменье заблудился Да поверстался в колдуны, С проклятой ведьмой покумился».
Вот перед кметями гордясь («Пусть видят птицу по полету!»), С вальяжной свитой едет князь На соколиную охоту. Кафтан на князе, как огонь, Пылает алым аксамитом, Лебяжьей шеей крутит конь И бьет серебряным копытом. Еще не расточилась мгла, Но все спешат. Азарт на лицах И, словно свечи, сокола Колышутся на рукавицах. И ради княжеских забав. Промеж других, в молчанье строгом Рысит унылый Мирослав С колчаном, с гуслями и рогом...
Уже весь бор пошел темнеть. Скакун летит, не зная плети. Густая липовая цветь Спадает всаднику на плечи. Зеленым золотом закат Окрасил тонкие осинки. Лучи, как копья, тьму разят, Роса искрится в паутинке. Он мчит сквозь ельник, напролом, Колючих лап не замечает. Меж чернолесья тихий дом, Как давний друг, его встречает. – Земной поклон тебе, мой гость, Добро пожаловать, родимый. И он, забыв про княжью злость, Как повилика, льнет к любимой. Чай, не ждала? Не угадал. Сороки уж давно вещуют. Да кот, вишь, гостя намывал: Земные твари всё учуют.
Не с моря буйная вода, Не с неба огненная туча, Напала на любовь беда, Завистлива и неминуча... Однажды князь повел на рать Свою хоробрую дружину. Гусляр велел любимой ждать Да гнать с души тоску-кручину. Минуло уж немало дней. Томит Снежану грусть-отрава. Как вдруг старушка входит к ней — Родительница Мирослава.